Ольга Туркина

Все, в ком я пыталась утешиться после него, Не могут ни в ком утешиться после меня.

Точит наточенный ножичек твёрдо-мягкий карандаш. А я вижу в них человека и человека. Сам наточен, он снимает стружку с того, кто имеет стержень.

Но никто ни в чём не виноват. В том, что все виноваты во всём.

Каждым из нас есть своё место. Это памятник дружбе. Каждый договаривается «на нашем месте». Оставшихся мест всё меньше.

Гладь и тишь, и, глядь, и — одностишие.

И всегда говори «никогда». Никогда больше не говори «навсегда».

Я не люблю, когда меня без имени. Я не люблю, когда меня помнят, не помня толком. Я не люблю, когда меня не помня имени, имеют.

Меня убивает количество этих какдела, Которыми забрасывают пока не скроется не зароется в них лицо. Я бегу от вопросов о себе самой. Я понятия не имею, как у меня дела.

Закат фальшив сегодня — видно опять накачен маргнецовкой из шприца, как рыночные арбузы. Значит, и ночь уже напичкана транкливизаторами. А утро допингом.

Из-за того, что мы все надышали бед, Погода изошлась в истериях, Жуя их вязкие материи И вскоре вся сошла на нет.

Я злюсь на весь проспект, который впихивает в меня чужие запахи, твой вглубь вколачивая.

Костёр нервно брызжет яркой сухой слюной, Активно жестикулируя дымом. Но нам ему ничего не доказать.

— Во сколько Вы свободны? — Меня... Только что освободили.

Я этим вечером свободна. Вы только что освободились. Мы только что захлопнуты друг в друге. И этот срок, скорее всего, рок.

Я — это лишь одностишие от моего стиха.

_____покаяние, пока я — не я.