Так далеко живу от голосов! Гул празднеств гаснет постепенно… Что мелет мельница, какую пену, Когда источник плача пересох? Как тяжко тащатся часы По безысходным лунным побережьям… Я тихо в тесной теплой щели сплю, В сгиб локтя головой уткнувшись. Кругла как мир пустыня света лампы, Бесчеловечно время, Ужасно время, выгнанное в ночь, От призрачной прозрачности бокалов, Ленивого мурлыканья уюта, В дождь, в глину, в схватку — стиснув зубы, — В боль старую, что у твоих корней трепещет…
Зимой он сидит, притаившись в холоде и тени. Когда дует ветер, он в гуще деревьев делает знаки, помахивая огоньком, который держит на кончиках пальцев. Это — ветхий старик; он, вне сомненья, всегда был таким, и непогода не грозит ему смертью. Когда опускается вечер, он сходит в долину, — ибо днем он живет на склоне холма, скрытый в зарослях: никто не видел, как он выходит оттуда. Его светлячок с наступлением ночи начинает подрагивать на горизонте. Солнце и звуки его пугают; он прячется, дожидаясь укороченных тихих осенних дней, когда под нависшим небом, в воздухе мглистом и нежном сможет он, сгорбленный, семенить, оставаясь неслышным. Это — ветхий зимний старик, который не умирает.
