Ричард Флэнаган

Мысли заговорили сбивчиво, а потом стали вылетать, словно искры от костра; одно слово цеплялось за другое, и на бумагу потекли фразы. Он знал: именно так случались войны, революции, заговоры, любовные отношения и именно так писались книги. И тем не менее Диккенс никак не мог освободиться от чего-то такого, что не имело словесного выражения. Душа его разрывалась от невыразимого.

Мы все страдаем от непомерных аппетитов и желаний. Но только варвар пойдет на всё, лишь бы удовлетворить их.

Но, как обнаружил для себя писатель, одно дело — прославлять семью и совсем другое — жить семейной жизнью.

Самое страшное чувство безнадежности в этой жизни может быть вызвано только лишь отношениями с женщиной!

— Я буду играть так, как считаю нужным, и будь что будет. — Она гордо вскинула голову, и на щеках её заиграл румянец. «Гибель неизбежна, да пребудет гибель, может, и во благо», — продекламировал Диккенс. Он опять не смог удержаться от лицедейства. <...> Эллен было всё равно, она даже не слышала, что ответил Диккенс. Она смотрела на его руки, когда он декламировал. Так вскидывает крылья дикая птица, попавшая в клетку.

Казалось, работа пожирает его душу. Талант или гениальность — разве не они заставляли его упорно вычерпывать себя без остатка? Это было похоже на раскопки, которые он будет продолжать до тех пор, пока не натолкнется на свой скелет.

Взвесив свои шансы, он понял, что их у него нет. Что-то сломалось между ними, и это невозможно было исправить ни словом, ни поступком. Всё это болезненно воспринималось домочадцами. Казалось, склоки разносились как инфекция — склоки между мальчиками и девочками, между старшими и младшими, между гувернанткой и слугами, словно в доме поселился злобный, разрушительный дух, и даже мебель отказывалась подпирать стены. Это было какое-то нескончаемое несчастье, которое невозможно было остановить.

А знаешь, чем так притягательна Арктика? <...> Там нет женщин!