Роберт Фулгам

Криками в адрес живых существ можно убить дух. Камни и палки могут переломать кости, но слова разбивают сердца...

Я смотрел, как бельё кружится в сушилке, и думал о том, что мир круглый и еще о гигиене. Человечество шагнуло далеко вперед. Раньше считали, что болезни посылает Бог. Но потом поняли — виновато человеческое невежество, и с тех пор стали вычищать все за собой — в буквальном смысле слова. Люди и по сей день удаляют грязь с рук, одежды, тела, еды и из жилища. Но если б ученые и изобретатели могли найти средство удалить грязь из наших помыслов! Всего один колпачок надежного и устойчивого закрепителя, который удалил бы грязь из нашей жизни, смягчил жестокость её, защитил наши скрытые части — души и сердца, улучшил наше действие, уменьшил образование морщин и появление желтизны, восстановил наш естественный цвет, сделал нас мягкими, нежными и хорошими…

Когда мы находим человека, чья странность совместима с нашей, мы объединяемся и впадаем в странность, которая удовлеторяет нас обоих, и называем это любовью — настоящей любовью.

Кроме жирафа я видел вомбата, утконоса с утиным носом и орангутанга. Они невероятные! Орангутанг — точь-в-точь мой дядя Вуди. Дядя в общем-то тоже существо невероятное. Ему место в зоопарке. Так его жена говорит.

Если ты сломал себе шею, если тебе нечего есть, если в доме пожар — ты действительно в беде. Всё же остальное — просто неприятности. Жизнь — это серия неприятностей. Жизнь комковата. Комки в каше, комок в горле, комок в груди — это всё очень разные комки. Научитесь их различать.

Будь одуванчики растением редким и капризным, люди, желая их заполучить, вывернулись бы наизнанку: платили бы аж по четырнадцать долларов девяносто пять центов за кустик рассады, собственноручно выращивали бы их в теплицах, создавали бы клубы любителей одуванчиков и так далее. Но эти цветы растут везде, в нас не нуждаются и даже, можно сказать, делают что хотят. Потому-то мы и зовем их сорняками и уничтожаем при первом же удобном случае.

Мы с вами и дальше будем узнавать о мошенниках и ворах, о том, как лгут и крадут полицейские; как жнут там, где не сеяли, врачи; как берут и дают взятки политики. Но это не должно обескураживать: такие истории и попадают в прессу, поскольку они — исключения из правил. Факты говорят: людей, которым можно доверять, гораздо больше, чем кажется.

Я верю, что воображение важнее знания. Что миф могущественнее истории. Что мечты сильнее фактов. Что надежда всегда берет верх над жизненным опытом. Что единственное лекарство от горя — смех. И я верю — любовь сильнее смерти.

Не тревожься о том, что дети тебя никогда не слушают; тревожься о том, что они всегда за тобой наблюдают.

Мы все немного странные. И жизнь немного странная. И когда мы находим кого-то, чья странность совместима с нашей, мы объединяемся в совместной странности — и называем это любовью — настоящей любовью.

Не беспокойтесь из-за того, что дети никогда не слушают вас. Беспокойтесь из-за того, что они всегда за вами наблюдают.

У жителей Соломоновых островов, что в западной части Тихого океана, есть любопытный способ заготовки дров. Если дерево настолько большое, что топором его не срубить, туземцы валят его криком. <...> Согласно поверью, крики убивают дух дерева. Туземцы утверждают, что способ действует безотказно. <...> Мы — современные, цивилизованные, воспитанные люди — кричим на транспорт, на арбитров, на счета, на банки и — особенно на механизмы. Больше всего достается им и родственникам. Какой от этого толк — даже и не знаю. На механизмы и прочие предметы всё равно не действует. Пинки и то не всегда помогают. Что касается людей, то здесь туземцы с Соломоновых островов, возможно, в чём-то правы. Если кричать на живое существо, то действительно можно убить его дух. Говорят, слово не обух, в лоб не бьёт. Верно, не в лоб оно бьёт, а в самое сердце…

В Сан-Диего есть зоопарк и заповедник — считается, один из лучших в мире. Я недавно провел там целый день — ведь я большой любитель зоопарков.<...> Вот вы, например, присматривались когда-нибудь к жирафу? Ведь это какое-то невероятное создание! Если рай существует и мне удастся туда попасть (хотя я не очень-то верю ни в первое, ни во второе), если всё-таки удастся, то среди прочего обязательно спрошу о жирафах. Рядом со мной у вольера стояла маленькая девочка, и она спросила свою маму как раз о том, о чём я думал: «А зачем он нужен?» Мама не знала. А сам жираф знает, зачем он нужен? Или ему всё равно? И задумывается ли он вообще о своем месте в окружающем мире? Хоть язык у жирафа чёрный и очень длинный — 27 дюймов: почти 70 сантиметров! — голосовых связок у него нет. Жирафу нечего сказать. Он просто продолжает свое жирафье житьё-бытьё.

В наши дни на берегах самых разных пляжей можно найти вынесенные приливом щепки здравого смысла. А сомнения и трезвый взгляд на окружающее вовсе не равнозначны цинизму и мрачному восприятию мира. Я об этом вспомнил лишь потому, что для восьмидесятых годов, по-моему, есть неплохой лозунг: «Возможно, я ошибаюсь».