Сайкс Сэм

Люди – это раны. Они болят и кровоточат. Некоторые – совсем недолго. Иные не прекратят, пока ты их не заставишь.

«Тысяча людей, что встретятся тебе, подобны тысяче цветков, тысяче ароматов на ветру – миг наслаждения, и они пропали». [...] Как показывает мой опыт, они не очень-то похожи на цветы; скорее – на раны, на сотни мелких порезов, которые копятся всю жизнь. Некоторые ты едва замечаешь, они исцеляются быстро, без единого следа. Другие, глубокие, заживают погано, и ты носишь шрамы до конца дней. А иные ты постоянно раздираешь. [...] Хотя ты хорошо знаешь, что не стоит этого делать.

Не бойся тех, кто рыскает вокруг дома. Они могут лишь убить. Бойся тех, кто внутри, – они могут ранить.

Впрочем, у меня подобных оказий случалось достаточно, чтобы кое-что усвоить. Во-первых, когда металл упирается в голову, ты чувствуешь, что ручки-то подрагивают. Во-вторых, по звуку можно понять, насколько сильно взведен курок. И в-третьих: если тебя собираются прикончить, лучше заставить стрелка смотреть тебе в глаза.

Боль способна замедлить время. Она может красть у тебя часы, дни, годы жизни – когда ты либо её страшишься, либо ждёшь, когда она уйдёт.

Если хочешь узнать, из чего сделан человек, нужны три вещи. Первое – смотри, как он поступит, когда погода испортится.

Под конец, если хочешь знать, из чего сделан человек, нужно взглянуть ему в лицо и услышать, как он произнесет твое имя.

Если не знаешь, кто главный, ищи самую большую шляпу.

Если тебе повезет, ты встретишь множество людей, которых будет приятно касаться. Если тебе очень повезет, встретишь нескольких людей, чьи касания будут приятны тебе. И если тебе по-настоящему повезет, встретишь одного, того самого, от чьего прикосновения ты будто выпрямишься и вдохнешь свободнее, словно до этого ты всю жизнь горбился и даже не замечал этого.

— Я крупнее. — Но ранена. — И я злее. — Я умнее. — У меня очень большой револьвер. — Если хочешь закончить наш спор прямо сейчас, не стесняйся его на меня направить.

Второе, что нужно, если хочешь узнать, из чего сделан человек, – вложить в его руки оружие. Если у человека есть хоть капля разума, он это оружие мигом уберет.

В операх умирают громко. Злодеи произносят предсмертные монологи, герои сокрушаются о тщетности бытия, иногда просто громко кричат, если автор ничего больше не придумал. И вы понимаете, что их смерть имеет значение, что у всех боев и кровопролития была причина. В жизни люди умирают тихо и бессмысленно. Как огоньки, мигнут на мгновение и гаснут, оставляя после себя холод и пустоту. Никакого смысла, никакого решения, только темное пятно там, где раньше был человек.

Правда – мерзкая штука, посаженная в благодатную почву, растущая, не подвластная никому. Но ложь?... Ложь искусно сплетается. Ее добывают из тьмы, выковывают, оттачивают до совершенства. Ложь превосходна. Люди ее обожают.

Такой интеллект, как у нее, – проклятие. Чем больше понимаешь мир, тем меньше ему доверяешь.

Ты никогда не узнаешь человека, пока не увидишь его в гневе. Никогда не узнаешь оружия, пока оно тебя не подведёт. И никогда не узнаешь город, пока не сядет солнце.

В этом и заключается ложь. Можно закалить ее крепче некуда, отшлифовать до блеска, отточить так, что она разрежет и камень, но метнет ее все равно твоя рука. И всякий раз ты рискуешь промазать.