Томясь и страдая во мраке ненастья, Горячее чуткое сердце твое Стремится к блаженству всемирного счастья И видит в нем личное счастье свое. Но, друг мой, напрасны святые порывы: На жизненной сцене, залитой в крови, Довольно простора для рынка наживы И тесно для светлого храма любви.
Порваны прежние струны на лире моей, Смолкли любви и надежд вдохновенные звуки, Новая песня звучит и рыдает на ней, Песня осмеянных слез и подавленной муки.
Сколько лживых фраз, надуто-либеральных, Сколько пестрых партий, мелких вожаков, Личных обличений, колкостей журнальных, Маленьких торжеств и маленьких божков!.. Сколько самолюбий глубоко задето, Сколько уст клевещет, жалит и шипит, - И вокруг, как прежде, сумрак без просвета, И, как прежде, жизнь и душит и томит!..
Меняя каждый миг свой образ прихотливый, Капризна, как дитя, и призрачна как дым, Кипит повсюду жизнь в тревоге суетливой, Великое смешав с ничтожным и смешным.
Вот жизнь, вот этот сфинкс! Закон ее — мгновенье. И нет среди людей такого мудреца, Кто б мог сказать толпе — куда ее движенье, Кто мог бы уловить черты ее лица. То вся она — печаль, то вся она — приманка. То все в ней — блеск и свет, то все — позор и тьма; Жизнь — это серафим и пьяная вакханка, Жизнь — это океан и тесная тюрьа.
Мне не больно, что жизнь мне солгала, — о нет. В жизни, словно в наскучившей сказке, Как бы ни был прекрасен твой юный расцвет, Не уйти от избитой развязки. Не уйти от отравы стремлений и дум, От усталости, желчи и скуки, И изноет душа, и озлобится ум, И больные опустятся руки!