Сергей Иосифович Фудель

…Как-то в храм вошли два мальчика: одному лет шесть, другому меньше. Младший, очевидно, здесь еще не бывал, и старший водит его, как экскурсовод. Вот и Распятие. «А это чего?» — замирает младший с широко открытыми глазами. Старший отвечает уверенно: «А это — за правду!»…

Светлую заутреню 1956 года я встретил в Москве у стен храма Новодевичьего монастыря. Народу было так много, что войти внутрь было нельзя, и я стоял в толпе снаружи около открытого окна. Видно, моя грешная судьба – всё стоять только «около церковных стен», из ночи греха видеть горящий огнями храм, только издали слышать Божественные песни. Но слава Богу за всякую Его милость... Прощение! Великое прощение снова, еще раз дается этой толпе, этому городу и всему миру.

Есть древнее мудрейшее правило: в состоянии даже легкого гнева, даже некоторого гневного смущения никогда не говорить человеку даже самые, казалось бы, справедливые вещи.

Сердце всегда хочет веры, потому что оно органически хочет тепла. Но ум противится, так как для него принять веру — это значит слезть с пьедестала, смириться и выйти на свободу из пут гордости.

Мы видели много зла в мире и в церковной ограде, а еще больше в самих себе. Но вот почему-то в душе остается одна благодарность и одна надежда. Наверное, потому, что Господь Бог наш «всё покрывает, всему верит, всего надеется» и наше воздыхание о правде, может быть, принимает за саму правду. Такова Его милость!

Быть в Церкви — это значит вступить на тесный и скорбный путь Христов, и как мало дерзающих на это! Сколь же легче сидеть «около церковных стен» на солнышке, слушать птичек и, покуривая, размышлять без особого труда об этой тесноте и скорбности. Такие мы, как бы верующие.

Христианство — это пасхальная ночь человечества, стоящего у «врат Царства».

Наш ум вечно ищет определений, как хромой человек — костылей.

Доказать веру нельзя, можно только показать живым дыханием правды. Убедить можно только убедительностью своего личного счастья в ней, заразительностью своего божественного веселья веры.

Ощущение конца христианства как общественной силы тем сильнее, чем реже встречаешь «таинство веры в чистой совести». Я вспоминаю один судебный факт, о котором было сообщение в конце прошлого, то есть XIX, столетия. Деревенская девочка возвращалась из дома в школу после пасхальных каникул. Несла она с собой несколько копеек денег, корзиночку каких-то домашних пирожков и десяток яиц. По дороге с целью ограбления её убили. Тут же убийца был пойман. Денег у него уже не нашли, пироги были съедены, но яйца остались. На случайный вопрос следователя, почему, собственно, он не съел и яйца, последовал ответ: «Как же я мог съесть! Ведь день был постный». Это страшно не потому, что это судебный факт, а потому, что за спиной этого соблюдающего посты убийцы чувствуешь звенья длинной цепи, уходящей в века. Этот случай только вскрыл на минуту процесс гниения, который совершался в Русской Церкви в XIX веке. «Знаю твои дела; ты носишь имя, будто жив, но ты мертв» (Откровение святого Иоанна Богослова 3:1) — это слова не к человеку, но к Церкви.

Мы потеряли чувство греха.

Недавно один человек говорил: «Эта сообразительность имеет оправдание: проводит даром сквозь тесные врата». Да! Любовь проводит даром сквозь тесные врата. Вот почему, в частности, истинным христианином чаще делается человек неученый. Через любовь, минуя путаницу ума, он прямо идет к познанию Божию.

...смысл жизни страшно прост: стараться всегда и везде сохранять тепло сердца, зная, что оно будет нужно кому-то ещё, что мы всегда нужны кому-то ещё.