Тамара Петкевич

Это только кажется, что боль в глубинах души спит. Она там зреет, набухает и орудует.

Не каждый может обойтись самим собой, не всякий есть зрелая сущность.

Упование на то, что тебя любят «сумасшедшей любовью», – довольно известная ловушка для молодого сердца.

Чувствовать себя хоть в чем-то виновным иногда желанней, чем опротестовывать абсурд.

Может, в помощи друг другу только и кроется истина и смысл?

А может, мука – это неприменный довесок любви?

В споре с законом человечность неисповедимыми путями сохраняла себя там, где её истребляли.

Интеллигентность надо было истребить как несъедобную для общества материю.

— Почему же один уцелевает, пережив десяток катастроф, а другой не осиливает одной беды? — Зависит от предрасположения психики, – скупо объяснила она.

Иногда этот тяжёлый тюремный сон прерывался нечеловеческим, звериным воем. От него стыла кровь, леденело нутро. Крик нёсся из того же забетонированного подземелья. Где-то рядом мучили арестованного. Он мог быть виновным, мог не быть. Что это меняло? Истязали живого человека. Вой и чужая боль контузили не на час, не на день. На всю жизнь. Нас, разбуженных, схваченных за живое криком предсмертья, вскидывало с постелей в глубоком среднеазиатском тылу.

Вели по главной улице города. От тюрьмы до здания суда — более полукилометра. У дороги играли мальчишки лет десяти-двенадцати. Увидев «процессию», бросили игру. Слова одного влетели в самую глубь души: — Отпустите её, дядьки! И не успела я заглотнуть подарок детского великодушия, как его перекрыли слова другого: — Расстреляйте её, мерзавку! Главная улица успела выплеснуть в лицо всё своё «человеческое». Мальчишки, играющие у дороги, остались позади, а выкрики их я унесла с собой на всю жизнь. Сколько в этой разности — «отпустите», «расстреляйте» — правды. Нет единой меры вещей. Она расколота, и это будет вкоренено не в одно поколение.

Есть люди, само существование которых помогает жить.

Путешествие в собственное прошлое через призму чьих-то домыслов, доносов и толкований – форменное безумие.

Личность человека живее и шире закона. И боже мой, как это трудно, как одиноко и страшно, когда наши жизни решал не закон, а «тройки» и суды! Это был всепотрясающий урок противостояния и сражения.

Мама умерла от голода... Её выбросили на лестницу... Никакая правда не имела права быть такой бесчеловечной.

Интуиция образованнее разума. Отдавая паспорт, я почувствовала: отсюда мне выхода нет.