Сантименты не совместимы с гордыней. И с самозабвением тоже. Самозабвенная гордыня требует от тебя включить второе дыхание и вступить в борьбу с очередными, молодыми и сильными, претендентами на славу, они появляются как волны, один за другим, и хотят разрушить твои воздушные замки. Неуверенность знакома только смиренным, робким и настоящим идеалистам. Я же был агрессивным прохвостом, самовлюблённым и бесчувственным. У меня не было времени на слабости.
– Послушай меня, моя цыпочка, меня не стоит жалеть, и завидовать мне тоже не стоит. Прежде чем я устроилась в жизни с комфортом, мне пришлось хорошенько познакомиться с самой собой и понять, чего мне на самом деле хочется, а какие пожелания мне навязывает общество и жизнь вокруг. Теперь я знаю себя, знаю, чего хочу, о чём мечтаю и на что готова, чтобы добиться своего. И двигаюсь вперёд потихоньку. Вот и тебе пора задать себя те же вопросы, а когда ты на них ответишь, то наберись отваги и двигайся вперёд. Алиса задумалась, поглаживая мою руку. – А о чём ты мечтаешь? – Я не мечтаю, я хочу. Мечты, они порхают в голове, а желания доходят до сердца, до живота и могут тебя заставить потрудиться, чтобы получить то, чего захотелось.
Возможно, в моей любви было что-то схожее с любовью жён политиков: они влюблены не просто в самого мужчину, но ещё и в его будущее, им дорог ещё и министр или президент, которым талантливый юноша станет в один прекрасный день, а пока они готовы отойти в тень и ждать, когда это случится.
Почему они все считают, что секс – лучшее лекарство от моей депрессии? Они что, правда думают, что он обладает целительной силой? Если бы это было так, я был бы самым веселым человеком на планете, потому что некоторое время разыгрывал из себя ненасытного охотника.
Конечно, все мы несём груз прошлого, и у каждого есть незаживающие раны, но у нас от боли не срывает крышу… Но если речь заходит о предполагаемой вине, то никакой поступок невозможно понять, если не знать прошлого.
Мне приятно вспоминать общение с Антуаном. Я чувствую в нём защитника, чувствую себя в безопасности. И мне очень нравится взгляд, с которым он на меня смотрит, – я становлюсь как будто выше ростом, расправляю крылья. Может, так и бывает, когда ты находишь пару? Когда взгляд твоей половинки открывает тебе тебя? Когда ты начинаешь себя любить, потому что тебя любят?
Да, уже много лет со мной рядом не было мужчины. Да, я не умею привлекать к себе внимание, не умею дать понять, чего бы мне хотелось. Да, я не нравлюсь, и ты права – мужчины на меня не смотрят. Но, может, это не главное. Я жила свою жизнь и жила так, как это было мне свойственно. Соглашалась терпеть глупости и придирки некомпетентного директора, в выходные и по вечерам сидеть в одиночестве. В моей жизни были свои удовольствия и радости: поужинать с Сандриной, поговорить по телефону с близкими, пожевать что-то вкусное за увлекательным сериалом, увидеть потрясающего Тинторетто или Караваджо, летом повидаться с племянниками и племянницами, послать им подарки, получить от них сообщения с новостями. Всё это меня радовало, согревало. У меня были свои мечты, желания, фантазии. Если у нас есть что-то, мы всё равно мечтаем о лучшем, о большем. В конечном счёте мы все не так уж и счастливы, у каждого свои комплексы, все мы гонимся за химерами и все хромаем. Ты захотела навязать мне свой образ жизни ради того, чтобы осуществились твои собственные мечты. Ты жалела не меня, Кандис, ты жалела себя. Тебе хотелось больших возможностей, хотелось славы, хотелось денег. Но мне-то ничего этого не нужно. Мне нужны тишина и покой. И если я хотела счастья, то самого обыкновенного. А теперь у меня его никогда не будет.
— Вы её любите, так ведь? Его губы дрогнули в улыбке. — Да, — сказал он и втянул голову в плечи, словно давая мне понять, что речь идёт о неизбежности, над которой он не властен и которая не нуждается ни в каких других словах, кроме искреннего и короткого «да».
Здоровенный мужчина, сплошные мускулы, с большими тёмными глазами протянул руку. Ну и рука! Точно хватило бы на половину моей попы. То есть я имею в виду, что очень большая.