Тилль Линдеманн

Когда опускается, как вуаль, темнота, Теряется в желаньях душа. Закат для меня — восторг наслаждения, Пью залпом я чёрные страсти мгновенья.

— В жизни вы звучите оптимистичнее, чем в песнях. — Детка, ты живешь в России! О каком оптимизме ты говоришь? В любой момент может начаться война, планете грозит перенаселение, и скоро всем нам будет нечем дышать! Но, на самом деле, если вслушаться в тексты новых песен, ты найдешь там немало юмора. Один текст, например, я посвятил толстушкам — просто захотел повысить их самооценку.

Наркотики – это очки, которые надевает слабый человек, боящийся смотреть в глаза жизненным трудностям. Я пропагандирую силу, а не слабость.

Rammstein слушают те, кому наплевать на принципы и стереотипы.

Мои тексты возникают из чувств и из мечтаний, но все же больше от боли, нежели по желанию. Мне часто снятся кошмары, и я просыпаюсь ночью весь в поту, т.к. я вижу во сне жуткие кровавые сцены. Мои тексты — своего рода вентиль для лавы чувств в моей душе. Мы все с трудом пытаемся скрыться за благовоспитанностью и внешними приличиями, а на самом деле нами управляют инстинкты и чувства: голод, жажда, ужас, ненависть, жажда власти и секс. Конечно, есть еще дополнительная энергия в нас — это любовь. Без нее все человеческие ощущения угасли бы. Порыв и негативные чувства особенно опасны, если они зажимаются в сознании и подавляются. Мои тексты могут выйти на свет.

Я чувствую, следовательно, К сожалению, я существую.

Искусства не бывает без боли; вместе с тем, искусство существует для того, чтобы компенсировать боль.

Если ты живёшь, стоя на коленях — я пойму тебя. Если ты про это поёшь, то лучше живи молча.

Вы называли меня богом — я хмурился. Вы обвенчали меня с сатаной — я смеялся. Попробуйте назвать меня человеком… И я, может быть, поверю.

Все хорошее в моей голове возникает в деревне. У меня есть квартира в Берлине, но порой Берлин меня изнуряет. Так что я часто живу в своей деревне, севернее, между Шверином и Висмаром. Многие мои друзья, которые здесь с нами в туре, тоже живут там. Моего отца уже давно нет. Но моя мать живет там. Моя дочь Нелле со своим сыном, малышом Фритцем, часто там бывает. Все мы — большая семья. Я рыбачу. Охочусь. Смотрю, не отрываясь, на озеро. Ночами я сплю в лесу и прислушиваюсь. Я слушаю природу. То, что ты слышишь в лесу, – восхитительно. Это — звуки неописуемой красоты. Я ненавижу шум. Я ненавижу болтовню. Я выставляю себя напоказ, и это напоминает чистый мазохизм. После этого мне нужно себя защитить. Шум сводит с ума. Из-за него умирают.

В молодости я был одержим многими вещами: машинами, одеждой, тупым товаром. Теперь, когда у меня всё это есть, я обрел и нечто большее: понимание, что все эти излишества могут превратить тебя в идиота. В Восточной Германии было мало вещей, однако было некое чувство единения, которого больше не существует. Теперь мы по уши погрязли в потребительстве, своём эго и индивидуализме. Сейчас место дружбы заняла торговля. После падения стены, я съездил в Западную Германию и купил медведей из жевательной резинки и йогурт. Больше ничего там не было...

У людей так много страхов, но на самом деле ничего страшного не случается, кроме как в их воображении или фантазиях. И если ты провоцируешь их, то страх начинает оживать и они начинают думать.

Люди называют тебя сумасшедшим, когда ты делаешь то, на что у них никогда не хватило бы смелости.

Всё старое забывается и засыхает, Страдание похожее случится и со мной. Всё великолепие так быстро мимо ускользает, Что вот ещё вчера живою было красотой.

Мне вообще всегда нравилось играть роли. Когда постоянно вживаешься в какой-то образ, то как будто бы проживаешь вместе со своей еще чью-то жизнь. Это интересно — вроде бы и ты, и одновременно не ты, а кто-то другой, иногда совсем на тебя не похожий. В идеале нет того очарования, которое есть в изъянах. Иногда кривая нравится больше, чем прямая линия… но иногда начинаешь путаться — успел уже выйти из роли или нет. Ты уже Тилль или еще маньяк-убийца…