Василий Петрович Авенариус

— Да что он тебе сделал, скажи, пожалуйста? — Что сделала ласточка стрелку, который бьёт её на лету? Я стреляю ласточек тоже не из-за них самих, а чтобы проверить меткость своего глаза. — Ну, и какую пулю ты отлил на эту ласточку? Мне-то, другу, можешь, кажется, поверить. — А молчать ты умеешь? — Умею. Гоголь потрепал любопытствующего по плечу и лукаво подмигнул одним глазом: — Хорошо, брат, делаешь. И я тоже умею.

— Вы что это, Риттер, закусывать изволите? — окликнул его вдруг профессор. <...> На оклик профессора Риттер проворно вынул изо рта свою жвачку и привстал с места. — Я ничего, Иван Яковлевич. — Слышали вы, что я сейчас объяснял? — Слышал-с. — Так повторите. Риттер безмолвствовал. — Вы, может быть, и слышали, да не слушали. Покажите-ка сюда вашу тетрадку. — Я, Иван Яковлевич, забыл ее в музее. «Музеями» назывались рабочие залы пансионеров, где они готовили уроки к следующему дню, и помещались вместе с классными комнатами но втором этаже гимназического здания. — Эта забывчивость у нас просто хроническая, — заметил Ландражен. — Ну что, если бы все вы, двести человек, забывали этак свои тетради? — А вот сейчас высчитаем, что бы из сего вышло, — сказал Гоголь и стал как бы считать по пальцам: — По четыре урока в день, это составило бы на двести человек восемсот тетрадей, а в год восемсот, помноженные на триста шестьдесят пять или, для краткости, на триста, — двести сорок тысяч! Легко сказать: проверить двести сорок тысяч тетрадей! Лучше уж прямо в гроб ложись и помирай.

Ландражен несколько раз порывался остановить школьника и наконец топнул ногой и громко крикнул: — Eh bien, Яновский! Точно речь шла не о нем, Гоголь с видом недоумения огляделся по сторонам: кого, дескать, это разумеет профессор. — Гоголь-Яновский! — повторил тот. — Что вы, оглохли или забыли свою фамилию? — Так это вы меня называли Яновским? — с наивным удивлением спросил школьник и неспешно приподнялся. — А то кого же? — Родовая моя фамилия — Гоголь, а Яновский — только так, приставка: ее поляки выдумали. Молодой профессор чуть-чуть улыбнулся. — Но сосед ваш, Риттер, например, откликается и на такие приставки, — сказал он. — Сколько мне известно, он простой остзейский фон, а вы величаете его и бароном. — О, у него, как у милого ребеночка, этих ласкательных имен хоть отбавляй: барончик Доримончик, фон-Фонтик-Купидончик, Мишель-Дюсенька, Хопцики... А у испанцев он величался бы Дон-Мигуэль-Перец-Аликанте-Малага-Херес-де-ла-Фронтера-Экстра-ма-дура-дель-Азинос-комплетос.