Великий князь Александр Михайлович

Скандинавы во многом напоминают русских; и те и другие скрывают под маской цинизма подлинно духовный пыл, и их нежелание принять факты, не доказанные наукой, свидетельствует лишь об их глубоко укоренившейся жажде к подлинным знаниям.

Идиллическая Россия с царем-батюшкой и его верноподданным народом перестала существовать 1 марта 1881 года. Мы понимали, что русский царь никогда более не сможет относиться к своим подданным с безграничным доверием. Не сможет, забыв цареубийство, всецело отдаться государственным делам. Романтические традиции прошлого и идеалистическое понимание русского самодержавия в духе славянофилов — все это будет погребено, вместе с убитым императором, в склепе Петропавловской крепости. Взрывом прошлого воскресенья был нанесен смертельный удар прежним принципам, и никто не мог отрицать, что будущее не только Российской империи, но и всего мира зависело теперь от исхода неминуемой борьбы между новым русским царем и стихиями отрицания и разрушения.

Мне так хочется ответить лаской на её [материнскую] любовь, но не моя вина, что, когда в детстве мне более всего была нужна ласка матери, я её не имел...

Нумизматика — лучшее капиталовложение на случай революции.

Европа! Европа! Это вечное стремление идти в ногу с Европой задерживало наше национальное развитие бог знает на сколько лет.

С невеждами не спорят.

Нужно добавить, что во время мирной конференции Уинстон Черчилль являлся единственным европейским государственным деятелем, который ясно отдавал себе отчёт в опасности большевизма. Его инстинкт опытного охотника и боевого солдата диктовал ему всегда быстрые и действенные меры. Если бы окончательное решение русского вопроса было предоставлено Уинстону Черчиллю, британское правительство не имело бы сегодня никаких хлопот с «пятилеткой».

Я хранил молчание. Я понимал, насколько бессмысленно опровергать что-то, напечатанное в американских газетах.

Слушая жалобы моих друзей с Уолл-стрит, чей доход сократился из-за Великой депрессии, я часто гадаю, как бы вели себя они сами, их жены и дети, если бы им пришлось бежать из страны в чем есть, лишь с одной сменой белья. Сумели бы они найти для себя место в чужой стране, выучить язык, смириться с насмешками и унижением и начать жизнь заново?

Если меня одолевают сомнения, я всегда склоняюсь к тому, что неприятно моим родственникам.

Нет лучше лекарства от воображаемых бед, чем необходимость сражаться с бедствиями подлинными.

Я не знаю ни одного королевства или империи, где обожание титулов, голубой крови и прославленных предков доходило бы до таких крайностей, как в современных Соединенных Штатах.

Я с полным удовлетворением признался самому себе в том, что иногда безумие окупается.

Интеллигенцию! Как хорошо я знал зловещую суть этого слова! Оно душило Россию и Германию. Оно высасывало силы из Англии. Оно превратило скандинавов в скучных маньяков. Оно пережило всего одно поражение с того дня, как прокралось в речь европейцев. Только холодной логике французского гения удалось отделаться от его ядовитого влияния. Но Франции всегда удавалось выйти победительницей в своих схватках со словами. Франции удалось превратить даже трехголовое чудище Свобода-Равенство-Братство в декоративный фронтиспис для своих банков, полицейских участков и тюрем. Впрочем, такого защитного механизма, как во Франции, невозможно найти больше нигде. Америке придется прожить по меньшей мере пятьсот лет, чтобы выработать своего рода просвещенное равнодушие, которое защищает Францию от разрушительного воздействия зловещих слов.

Само выражение «добрые старые времена» в доме миссис Х. было запрещено. – Не врите! – перебивала она того, кто пытался прославлять прошлое за счет настоящего. – Ничего никогда не было ни лучше, ни хуже того, чем сейчас. То же взяточничество, та же любовь, то же пьянство, то же невежество, те же шутки. Ничего не изменилось, кроме того, что наши внучки не такие ханжи и не такие порочные, какими были мы.

Русские беженцы 1919 года разделились на многочисленные политические партии и друг друга ненавидели гораздо сильнее, чем большевиков. Подавляющее их большинство считало себя республиканцами, причем республиканцами буржуазного типа, которые рассуждали о «свободе» языком Пуанкаре или Гувера. Они были республиканцами того квазисоциалистического толка, который производит во Франции миллионеров-юристов, а в Соединенных Штатах – миллионеров – издателей радикальных еженедельников. Наконец, немалая их часть принадлежала к сторонникам Второго Интернационала; они охотно перешли бы в советскую веру, согласись Ленин принять их сотрудничество. Никто, кроме одного плохо информированного американского корреспондента, не мог бы назвать эту разноцветную армию «белой русской эмиграцией». Красные, розовые, зеленые и белые всех оттенков – все они ждали падения большевиков, чтобы им можно было вернуться в Россию и возобновить свои свары, прерванные Октябрьской революцией.