Меня трудно любить Земным. В вихре ожесточённых вёсен Я порой задохнусь иным, Что лучист, вознесён, несносен… Но ему не построят храм, Что пребудет велик и вечен — Он ест сырники по утрам И влюбляется в смертных женщин.
Град, град! Вот он нас понимает: Плут, барабанщик и задира. Нам весело и очень сыро - Мы вымокли до самых маек. Лес опрокинут, перебужен, Машины воют оглушенно. А мы несем два капюшона Жемчужин.
Это не прихоть, это не блажь: Это неделю мы строим шалаш. Стульчик, сундук и над входом подкова. Взрослого не поместить никакого. Будет топчан, умывальник, очаг. Мы станем ужинать тут при свечах. Здесь от мышей мы подвесили гречку. Здесь сапоги, чтобы бегать на речку. Здесь будем прятать тетрадь для стихов. Спать после сумерек. До петухов. В этой кастрюле мы сварим похлебку. Это учебник, его на растопку. Здесь я картошки запас для костра. Здесь мы поселимся: я и сестра. Мы объявили друзьям и соседям, Что послезавтра сюда переедем. Лес, земляника, свобода и труд. Взрослые вряд ли сюда доорут. Камень отыщем, чтобы гвоздиком высечь: «Взрослому штраф сто четырнадцать тысяч!» Чтобы мы ноги держали в тепле, Пусть нам носки оставляют в дупле. Рядом два ящика выставить надо: Два. «Для печенья» И «Для шоколада».
Никогда не поймешь, что прав, не почувствуешь, как богат Разве только четверостишие, в такт ходьбе Пробормочет старик, покидающий снегопад, И печально разулыбается сам себе.
Только у меня внутри брошенные станции, пустыри Снегу намело по самые фонари Полная луна в небе, воспаленном, как от ожога Смотрит на меня бесстрастно, как на чужого Потерявшегося ребенка в глазок двери.
... Что твоим голосом говорилось в чужих мобильных, пока не грянуло anno domini? Кто был главным из многих, яростных, изобильных, что были до меня? ... Все кругом расплескивается, распугивается, разбегается врассыпную; кареглазые смотрят так, что слетают пуговицы – даже с тех, кто приносит кофе; я не ревную.