Довольствуйся малым, мой свет, учись ничего не ждать. А то так и будешь годами ждать, словно Вечный Жид. Радуйся мелочи, сразу станет чуть легче жить. Сразу снидет на голову божия благодать.
Я взойду и скажу им, как я боялась вернуться, да, Обнаружить через неделю, как выцветают в тебе индийские сари, дети, рассветы, шуточки, города, как ни остается от них ни камушка, ни следа, — Только ведь моя Индия из меня не денется никуда. Моя Индия не закончится никогда.
И сначала пришли и стали превозносить, а за ними пришли и стали топить в дерьме. Важно помнить, что те и другие — матрица, белый шум, случайные коды, пиксели, глупо было бы позволять им верстать себя...
Спор мягкости и точного ума, Сама себе принцесса и тюрьма, Сама себе свеча и гулкий мрамор, Отвергнутость изжив, словно чуму, Она не хочет помнить, по кому Своим приказом вечно носит траур.
Моя мама в Турции с прошлой ночи. Я теперь беру за неё газеты. Гулко в доме. Голодно, кстати, очень: Только йогурты и конфеты – Я безрукая, как Венера, Я совсем не хочу готовить. Я могла бы блинов, к примеру – Но одной-то – совсем не то ведь.
смерть, как всё, чего ты ещё не пробовал, страшно лакома: спать не можешь от мысли, как же она там, как она - ходит над тобой между облаками, или рядом щёлкает каблуками, или нарастает в тебе комками?
Я какое-то время жду тишины, а затем объявляю свою монаршую Волю: «Воины, знаю, вам это по плечу. Бог оставил меня, Оставил меня за старшую, Вам придется сделать, как я хочу». Вместо двух бутиков на большой никитской — «чертёжник» — там продают тетради и Нотные партитуры, «сластёна» — с теми же запахами внутри. Аня больше не держит свой ум во аде и Нe выводит вдоль кисти бритвой «умри, умри». Рак становится излечим в терминальной стадии, Игорь жив, и ему исполнилось двадцать три. Автоматы за спинами у ребят становятся бас-гитарами, Из каждой глубокой раны течёт шираз, И все сбитые кошки оказываются под фарами Просто тряпками, брошенными вдоль трасс. Да, и мы с тобой просыпаемся завтра старыми И в одной постели На этот раз.
Всех навыков – целоваться и алфавит. Не спится. Помаюсь. Яблочко погрызу. Он тянет чуть-чуть, покалывает, фонит – Особенно к непогоде или в грозу. Ночь звякнет браслетом, пряжечкой на ремне. Обнимет, фонарным светом лизнет тоска. Он спит – у его виска, Тоньше волоска, Скользит тревога не обо мне.
Радости взросления: отпадает изнурительная необходимость оправдываться за что бы то ни было; наконец-то позволяешь людям быть какими угодно, даже недовольными тобой ; даже не переносящими тебя органически. Пусть их; у каждого своя оптика; в чей-то микроскоп ты червь, в чей-то телескоп ты Бог, в прицеле чьей-то винтовки ты главный враг — это ничего не значит, кроме того, что кто-то любит глядеть в микроскопы, кто-то — в телескопы, а кто-то — в прицелы ; к тебе это отношения не имеет ни малейшего...
Мне не хватает священного отношения к работе, как, например, у американцев. Наши всем хороши: прекрасные, чистые, открытые, смешные, с вековой мудростью и все прочее. Но трактор можно бросить и уйти водку пить. То есть такого ощущения, что ты — это то, что ты делаешь — очень свойственное, европейцам и англичанам. То есть ты состоишь из того, что ты делаешь. И ты ровно настолько полезен и прав, насколько ты правильно все делаешь. Вот этого у нас, к сожалению, нету. Мы воспринимаем работу давно и исключительно как проклятие. И что касается России, например, то мне кажется, что российский бич — это ощущение, что каждый не на своем месте. Каждый заслуживает чего-то большего — от главврача клиники до дворника. Все, где бы ни находились, думают, что они здесь временно и на самом деле они сделаны для чего-то другого, куда более серьезного и важного. И поэтому все можно делать вот так: с презрением, не задумываюсь, неосознанно и т.д. Особенно это, конечно, меня поражает в сфере медицины и образования. Тут у меня просто опускаются руки. Потому что, ну вот уж люди работают непосредственно с человеческой тканью важнейшей; казалось бы, должен быть начеку 20 часов в сутки. Но вот это умудряются люди делать максимально неосознанно, и это очень больно для меня.
Небесные матросы в нас, запрятанные в глубь Поют, не открывая глаз, не размыкая губ. Созвездия ещё лежат, как будто мы юнны, Зрачок божественный прижат к отверстию луны. Хоть мы распороты, как сеть, мы из своей норы Умеем вспоминать и петь, и сочинять миры, И как обходчики путей ходить через века И говорить через детей на предков языках. Хоть памятники нас мертвят, мы тут, из под руки, Гдядим, как в пальмовых ветвях снуют бурундуки. И льются мёд и куркума из солнечной трубы На наши стёртые дома, невидимымые лбы.