Вера Полозкова

А ей говорили — дура, следующего так просто не отпускай. Ты наори на него и за волосы потаскай. А то ведь видишь — какая теперь тоска,

Только не суди никого, не лги и всегда отдавай долги.

Как вот с любовью: в секунду — он, никто другой. Так чтоб нутро, синхронно с бровью, вскипало вольтовой дугой, чтоб сразу все острее, резче под взглядом его горьких глаз, ведь не…

Так бесполезно – хвалы возносить, Мрамор объяв твоего пьедестала… Отче, я правда ужасно устала. Мне тебя не о чем даже просить.

И в школьные тетради — Мысли, сбитые, как прицелы... — Влюблена в него? — Нет. Но целый Космос спит у него во взгляде.

От того, что ты, Отче, любишь нас больше прочих, почему-то ещё ни разу не стало легче.

Эта музыка не калечит, Болевой вызывая шок – Она легче – Её на плечи И несешь за собой, как шелк.

ладно, ладно, давай не о смысле жизни, больше вообще ни о чем таком лучше вот о том, как в подвальном баре со стробоскопом под потолком пахнет липкой самбукой и табаком в пятницу…

Отрада – в каждом втором мальчишке, спасенье – только в тебе самой.

Свиться струйкой водопроводной – Двинуть к морю до холодов. Я хочу быть такой свободной, Чтобы не оставлять следов.

Я же ему всегда говорила, что нельзя спать с человеком, который не может тебя рассмешить.

Инфинитивами думать. Слякоть Месить и клясться — я не вернусь. И кашлять вместо того, чтобы плакать, И слушать горлом проклятый пульс.

Чем в нас меньше простой надежды — тем больше пыла. Чем нелепее все — тем больше необходимо.

Я вся бронзовая: и профилем, и плечом. Я разнеженная, раскормленная, тупая. Дай Бог только тебе не знать никогда, о чем Я тут думаю, засыпая.

А бог нас покупает пачками, как валидол, (ему нас без рецепта отпускают), по одному выдавливает на ладонь и под язык кладёт, и ждёт. Не помогает…

Я — молящая у Морфея Горсть забвения — до рассвета... — Он не любит тебя. — И это Только к лучшему, моя фея.