Владимир Георгиевич Сорокин

У меня чисто эротических рассказов практически нет. Одна знакомая еще в начале 1980-х рассказала, что во время чтения рассказа «Свободный урок» она стала мастурбировать и кончила. Это высшая похвала писателю.

Постсоветский человек не только не хочет выдавливать из себя этот советский гной, а, напротив, осознает его как новую кровь. Но с такой кровью он становится зомби. Он не способен создать вокруг себя нормальный социум. Он создает театр абсурда.

Знаете, как раньше в Провансе готовили гусей? Забивали птицу осенью и подвешивали в чулане за шею на стальную струну – до тех пор, пока тушка не упадет. Падала она, потому что мясо начинало уже чуть-чуть разлагаться, голова отрывалась – и это значило, что гусь готов для запекания. То же самое происходит с литературными идеями. Их надо подвешивать в чулане, чтобы они созрели и спустя время сами упали вам в руки.

Это был город, купавшийся в эйфории новых возможностей. Он очень спешил стать цивилизованным, модным, культурным. И в этой спешке было свое очарование, но был и ужас. Кто-то сказал тогда, что жить в Москве – весело и страшно.

М4. А ты не на Чехове случайно сидишь? Ж1 (мучительно потягивается). Нет. На Набокове. Все смотрят на нее. Ж2. Но это же... дико дорого! Ж1. Средства позволяют. М2. А чем. Ты. Из ломки. Выходишь? Ж1. Сложный выход. Сначала полдозы Бунина, потом полдозы Белого, а в конце четверть дозы Джойса. Ж2. Набоков, да! Дико дорогая вещь. (Качает головой.) Дико дорогая. На одну дозу Набокова можно купить 4 дозы Роб Грийе и 18 доз Натали Саррот. А уж Симоны де Бовуар...

20 век — эпоха коллективного зла.