Владимир Мединский

Наши театры вообще пользуются немыслимыми в мировой практике правами и свободами. Я, честно говоря, не знаю прецедента, ни одной страны в мире и ни одной эпохи за последнюю пару тысяч лет, начиная с Древней Греции и Древнего Рима, когда бы театры настолько пользовались абсолютной свободой при наличии государственного, бюджетного финансирования.

Краткий курс военной истории России в ХХ веке для К. Каллас. – 1904. Россия вероломно нападает на Японию в российском Порт-Артуре. – 1914. Нападение на Германию в западных губерниях РИ. – 1918. Россия атакует Англию в Мурманске, США – в Архангельске, Францию – в Одессе, Японию и США – во Владивостоке и Сибири. – 1919 особо отмечу. Россия нападает на молодую независимую Эстонию под Псковом и еще более независимую Польшу под Киевом. – 1941. Вершина вероломства: нападение на беззащитную Германию в белоснежных полях под Москвой. Можем копнуть глубже. – 1854. Россия атаковала земли Англии и Франции в Севастополе и Петропавловске-Камчатском. – 1812. Угрожала французскому суверенитету под Бородино. – 1709. Агрессия против Швеции под Полтавой. Так дойдем до изначальной агрессивности русских с их вероломными ударами по Батыю под Рязанью и по немцам на Чудском озере. «Рассказы из русской истории». Понимаем, Эстония – маленькая страна, поддерживать высокий советский уровень школьного образования, когда Кая училась, в этом осколке СССР уже было непросто, но...

Лев Гумилев рассказывал, что в начале XX века, перед Первой мировой войной, очень увлекался «дикарями» Америки и Африки, часто читал о них книжки. И одна из подруг его мамы, Анны Ахматовой, как-то недовольно заявила мальчику: «Да что ты все с этими дикими носишься, Левушка?! Они же такие же, как наши мужики, только черные». Очень хорошо заметно, что сначала дворянство, потом и интеллигенция чувствуют себя европейцами. Они вроде бы русские… и в то же время они эмигранты, живущие в туземной стране. Они со всех сторон окружены дикими туземцами. В XVIII веке говорили «дворянство и народ». В XIX и XX веках — «интеллигенция и народ». Интеллигенция оказывалась как бы не входящей в народ или каким-то особым тоже русским, но другим русским народом

Уходя из Москвы, французы пытались взорвать еще и Новодевичий, Рождественский, Алексеевский монастыри. Монахам удалось вовремя потушить огонь и тем самым спасти свои обители. Приведу небольшую выдержку из письма поэта Константина Батюшкова, одного из прототипов Евгения Онегина… Он был известным франкоманом, однако, приняв участие в войне 1812 года, сей поклонник всего франко-итальянского вернулся домой в глубоком душевном кризисе. Итак, он пишет: «Ужасные поступки этих вандалов, или французов, в Москве и в ее окрестностях, поступки беспримерные и в самой истории вовсе расстроили мою маленькую философию (речь идет о франкомании). И мы до того были ослеплены, что подражали им ранее как обезьяны. Хорошо же они нам заплатили!»

Нескольких полковых священников казнили только за то, что они молились за несчастных. Казнили их на специальной виселице в форме креста, а палачом был придворный шут, ряженный попом. Жена мелкого чиновника, проходя мимо трупов стрельцов, повешенных на стенах Кремля, бросила: «Кто знает, виноваты ли вы?» — и перекрестилась. На несчастную донесли, ее и ее мужа пытали; вина их в чем бы то ни было не доказана, но обоих выслали из Москвы.

Петр хотел, чтобы стрельцы дали показания против Софьи, чтобы побег из голодной Астрахани выглядел попыткой государственного переворота. Конечно же, вскоре Ромодановский принес необходимые «доказательства»: мол, переписывались стрельцы с царевной Софьей! Тогда взялись за людей, близких к царице, в том числе и за двух ее сенных девушек. Тут Петр выступил прямо-таки как гуманист — велел не сечь кнутом одну из них, находившуюся на последней стадии беременности. Правда, повесили потом обеих, в том числе и беременную. За что? Совершенно непонятно… Связь Софьи со стрельцами не доказана, в «бунте» девицы никак не могли участвовать. Что характерно, ни одно письмо от стрельцов к Софье и наоборот в руки следствия не попало. Классическая история: мол, Петр велел повесить трех самых злых стрельцов под окном у Софьи, чтобы она все время видела своих «сторонников». А к рукам стрельцов он велел привязать ее, Софьи, письма… Все это правда и именно так все изображено на картине Репина. Только вот одна деталь не соответствует истине: не было собственноручных писем. К рукам стрельцов прикрутили не письма Софьи, а листы бумаги с их показаниями насчет того, что были такие письма… Так печально кончился стрелецкий «бунт на коленях»

По словам вполне прозападного и пропетровского историка-либерала В. О. Ключевского, Петр «надеялся грозою власти вызвать самодеятельность в порабощенном обществе и через рабовладельческое дворянство водворить в России европейскую науку… хотел, чтобы раб, оставаясь рабом, действовал сознательно и свободно. Совместное действие деспотизма и свободы, просвещения и рабства — это политическая квадратура круга, загадка, разрешаемая у нас со времени Петра два века и до сих пор неразрешимая». Добавлю — эта квадратура неразрешима и по сей день, через 100 лет после Ключевского

Выразительна щемящая цитата из Василия Розанова: «Русь слиняла в два дня… Поразительно, но она разом рассыпалась вся, до подробностей, до частностей… Остался подлый народ…». Трудно понять соотношение этого «подлого народа» и Руси… Если Русь «рассыпалась в два дня», если «подлый народ» сам не Русь, то кто он? Объясняет Иван Бунин: «Есть два типа в народе. В одном преобладает Русь, в другом — Чудь, Меря». Как всегда в таких случаях, возникает вопрос о способе, как их различить, Русь и Мерю? Измерять параметры черепа, как в Третьем Рейхе? Делать анализ крови? Анализ мочи? А Бунин различает… «Голоса утробные, первобытные. Лица у женщин чувашские, мордовские, у мужчин, все как на подбор, преступные, иные прямо сахалинские. Римляне ставили на лица своих каторжников клейма: „Cave furem“. На эти лица ничего не надо ставить, и без всякого клейма все видно». Это не просто дрожь отвращения при виде политических врагов. Ни один красный не оценивается так же, с такой же мерой чисто физического отвращения. Да ведь Урицкий и Троцкий — тоже люди своего круга, пусть и политические враги. А люди из «подлого народа»… Вот они: «мерзкие даже и по цвету лица, желтые и мышиные волосы». «Все они (лица людей. — Авт.) почти сплошь резко отталкивающие, пугающие злой тупостью, каким-то угрюмо-холуйским вызовом всему и всем». Даже «глаза мутные, наглые». Дело не в том, что Бунин — скверный человек и не любит русский народ. Бунин по-своему предельно жестко отразил следствие этого трехсотлетнего разделения народа на правящих дворян, вечно всем недовольных интеллигентов… и всех остальных. Бунин — зеркало трехвекового раскола нации. Того страшного раскола, который, думаю, и начался тогда, когда «лучшим людям города» было приказано брить лицо и курить трубку.