Великая красота (La grande bellezza)

Когда я приехал в Рим в возрасте 26 лет, я очень быстро преуспел. Даже не прилагая усилий, я оказался среди тех, кого именуют богемой, но я не хотел быть просто представителем высшего света. Я хотел быть королем. И я им стал. Мне этого было мало, я хотел иметь власть испортить любую вечеринку.

— Я повенчана с бедностью. О бедности не говорят. В ней живут. — Какие верные, справедливые слова! Могущественные.

— Почему ты назвала меня Джеппино? Меня уже сто лет никто так не называл. — Потому что иногда нужно давать своему другу возможность почувствовать себя ребенком.

Выделяешься неделю, а дальше растворяешься в посредственности.

— Паровозики на наших вечеринках лучшие в Риме. — Лучшие? — Да. Они лучшие, потому что они никуда не едут.

— Я скажу вашей начальнице, чтобы прислала журналиста уровнем повыше вашего. — Только умоляю, когда будете говорить с ней будьте острожны в вопросах высоты. Видите ли, она — карлица.

— Деньги, ей вечно нужны деньги! Не понимаю, какого чёрта она с ними делает. — Наркотики? — Если бы! По крайней мере, у нас было бы хоть что-то общее. Нет, она даже пива не пьёт. — Куда она их спускает? — Загадка. Постоянно без гроша...

— Как хорошо не заниматься любовью. — Было прекрасно любить. — Я уже и забыл, что значит любить кого-то. Забыл.

Знаешь, величайшей мечтой Флобера было написать роман ни о чём. Жаль, он не знал тебя — превосходная вышла бы книга.

— Семья — это прекрасно. — Я знаю, но я не создана для прекрасных вещей.

— Не относись к этим писателям так серьёзно. — А к чему мне тогда серьёзно относиться, если не к Прусту? — Ни к чему, кроме меню, конечно.

Я искал большую красоту и не нашел. <...> Всё всегда заканчивается ею, смертью, но сначала была жизнь и бла-бла-бла, всё происходило под болтовню и шум. Тишина, чувства, переживания и страх — легкие и беспорядочные вспышки красоты, а потом нищета несчастного человека и всё это под покровом смущения от существования в этом мире.

— Что вы читаете? — Мне не нужны книги, я живу вибрациями скорее экстрасенсорными. — Оставим на время экстрасенсорику. Что вы имеете в виду под словом «вибрации»? — Как можно описать поэзию вибрации при помощи банальных слов? — Не знаю, попытайтесь. — Я художник, ни черта я не обязана объяснять. — Ладно, я напишу так: «она живёт вибрациями, но не знает, что это такое»...

Подсесть на героин в 50 — это надо быть конченым неудачником.

— Мне начинает не нравиться это интервью. Я чувствую в вас конфликтность. — Конфликтность как вибрацию? — Конфликтность, как долбанную назойливость. Поговорим о том, как ко мне приставал дружок моей матери. — Нет уж, я хочу знать, что такое вибрация. — Это мой радар. Так я слежу за всем происходящим. — В каком смысле? — Вы меня достали. Послушайте, мы плохо начали. Талия Концепт хочет дать интервью вашему изданию, у которого много читателей, но у вас предвзятое отношение. Почему бы вам не написать, что она занимается одиннадцать раз в день любовью со своим парнем талантливым концептуальным художником? Он лепит конфетти на баскетбольные мячи. — Талия Концепт говорит о вещах, игнорируя их значение. Все, что я услышал — это ерунда, негодная для публикации. Вы ошибаетесь, если полагаете, что можете очаровать меня фразами вроде: «Я — художник, и мне не надо ничего объяснять. Большинство наших читателей — образованные люди, которые не хотят, чтобы их дурачили».

— Но девочка плачет. — О чем ты? Эта девочка зарабатывает миллионы.