карандашами рисовали черных птичек друг другу на остуженных запястьях. сквозь безразличие и шепот электричек с тобою посылали их за счастьем. тогда казались тоненькой строкою обрезки сотен тысяч душных миль. казалось, что вдвоём в покое. увы... там ветер насквозь долбит в киль. мы перелистывали чистые страницы, дышали полу-нашим кислородом, мечтая стать такими же, как птицы. нас рвёт на части. лишь бы на свободу. атласным шлейфом по остывшему запястью... о чем мы думали, когда нарисовали того, кто смог бы полететь за счастьем? увы, не думали, а каторжно мечтали. карандашами рисовали черных птичек, которым врятли уже что-нибудь поможет. друг друга видели в ряду своих привычек. нет ничего... хотя еще, быть может на шелковых пространствах твоей кожи увековечить мнимую свободу. вы с отраженьем вовсе не похожи, мы дышим полу-нашим кислородом. ты знаешь... как иголками под ногти пустой расклад любимых многоточий. и ты опять читаешь через строчку. открой глаза. ресницы к векам скотчем. твой голос насквозь стены из бетона, летят полурасстреленные птицы. они уснут и больше не проснутся, пускай тогда начало им приснится: иголки грифелей, запачканные руки, сухая стружка неотточенных пробелов, предупредительные клювом в окна стуки, карандашом по коже черно-белым. мы ждали сутки, двое, трое... но, к сожаленью, так и не дождались тех сотен тысяч миль покоя. прости, что больше не повиновались. карандашами рисовали черных птичек: для нас с тобою мнимую свободу. всё, что осталось — сотни мокрых спичек, сгоревших в полу-нашем кислороде.