— Эй, я хочу спросить: она жива или нет? — Ты был на её похоронах. — Я это знаю, но вопрос не снимается. Она жива или нет? — Хорошо, слушай. Жизнь, как и время, и пространство, тоже не локальный феномен. — Хватит! Это что, трудный вопрос? — Рано я бросил курить гашиш... — Так, попробуем иначе. Я буду говорить медленно, чтобы даже доктора наук всё поняли. Так. Вот, смотрите. Есть монитор. [Даг берёт стул и разбивает монитор] Теперь наш монитор разбит. Он сдох. Значит, монитор не перешел временно в другую форму энтропии. Он умер, так? [показывая на изображение Клэр в «записи»]. Она живая или [показывая на разбитый монитор] нет? — Она жива.

Всегда хотелось такую: смешливую, живую, электрическую. Чтобы только дотронулся – сразу искра и волосы дыбом. А Вера ток не проводила.

— Ты проводишь с ним много времени, ты звонишь ему каждый вечер, чтобы он слышал твой голос, ты пишешь сказки про единорогов. Откуда ты их столько знаешь вообще? — Мне их сами единороги рассказывают. Они ко мне приходят, понимаешь? — Нет, не понимаю. — Они волшебные.

Если грубо обобщать, то моя точка зрения очень проста: мат — это, в общем, такая же часть русского языка, как любое другое слово. Соответственно, употреблять его можно только к месту. Например, слово «монитор» (или любое другое) мы употребляем там, где этого требует смысл предложения («Монитор заляпан какой-то гадостью»), а не там, где мы хотим («Я шёл по монитор улице и кушал плюшку монитор»). С матом — та же ситуация.