Такова уж природа искусства: художник не может страдать в одиночку.

I can't take them on my own, my own.

Я слишком робок, чтобы рисовать портреты, я не могу разглядывать людей в лицо, и не сумел бы сделать ничего хорошего.

Всё рушится. И всё, что я могу сделать — это стоять и смотреть. Такие люди как мы ничто здесь. Тысяча Аджаев умрёт, а ничего не изменится. Ничего.