Даже мирное слово «дизайнер» казалось сомнительным неологизмом, прижившимся в великом русском языке по лингвистическому лимиту, до первого серьезного обострения международной обстановки.

Советская власть клялась освободить человека из рабства у золотого тельца — и сделала это. Только она освободила не русского человека, раздавленного Гулагом и штрафбатом, — а западного, которого капитал был вынужден прикармливать весь двадцатый век, следя за тем, чтобы капиталистический рай был фотогеничнее советского чистилища.

А что делать если я русский? И меня объединяет с другими русскими не только какие-то фильмы и «культурный код», который никто в глаза и не видел, а скажем реальная русская культура, великая русская литература, не менее великий русский язык. Я не россиянин, но гражданин России. Я не россиянин, как минимум потому, что это слово отвратительно звучит. Я не россиянин, потому что у меня нет ничего общего с человеконенавистническими ценностями советской оккупации. Я не россиянин потому, что уважаю другие народы, но и люблю свой. Я не россиянин потому, что мое наследие — это наследие Суворова, Кутузова, Скобелева и всех тех, кто погибал и проливал свою кровь за русский народ. Я не россиянин и горжусь этим.

Я изобрел или, лучше сказать, ввел одно только слово в русский язык, и оно прижилось, все употребляют: глагол «стушевался».