«Ты извини, но мне пока нельзя», - Она сказала. Села. Закурила, Разглядывая комнату мою. «А дома-то не хватятся тебя?» - «Муж пьян и дрыхнет. И ребёнок спит...» - «Понятно. Раздевайся и ложись». - «Давно один живёшь?» — «Один — давно». - «Соседей много? — «Да. И все мои. Так ты ложишься?» — «Я предупредила». - «Ложись, я помню». — «Ладно. Отвернись». Я встал к окну и лоб упёр в стекло. Не для того, чтоб остудить его - Я был спокоен. Просто так был ближе Безмолвный город, спящий тихим сном В дешёвых бусах лампочек, в порезах Каких-то лозунгов и транспарантов, В дожде, во влажной бледности снегов, Покрывшей крыши, крыши, крыши, крыши - И всё, что между ними и под ними Со мною было. Было и прошло... А в комнате остался от меня Мой слух, впивавший шорохи белья, И вверх и вниз ползущего по телу, Дрожащее дыхание её И скрип паркета, и шажки босые, И краткий выдох старенькой тахты - Тогда разделся быстренько и я, Не оборачиваясь почему-то. Вжал кнопку в основанье ночника И влез в постель. Не глядя на неё. «Я закурю, не возражаешь?» — «Нет». - Сказал, давясь и зажигая спичку, Ругнулся про себя от серной вони И на мгновенье замер, вдруг увидев Глаза, в которых пламя, стыд и слёзы. <...> Но вот она отправила окурок На дно пустой бутылки из-под пива, Какую вместо пепельницы дал, Привстала и сказала с хрипотцой: «Мне надо выйти. Дай мне свой халат». Халатов отродясь я не имел. И дал ей кимоно для карате. Вошла. Прикрыла дверь. И прошептала: «Нет, мне ещё нельзя. Не обижайся...» Привстав на локте, я расхохотался В насупленной квартирной немоте: Передо мной стоял мальчишка-воин! Ночь сделала четырнадцатилетним Её тысячелетнее лицо.