И тогда, малодушные, мы, что шёпот вечерний любили, и дома, и тропинки над речкой, и сомнительный цвет абажуров в заведеньях особого толка, и подсахаренную боль, о которой молчали, - мы живую нарушили цепь, вырвав руки из рук, и умолкли, но сердце содрогнулось от крови. Больше не было нежности, и отчаянья не было на тропинке над речкой: пробудившись от рабства, мы узнали, что мы одиноки, и причислили к жизни себя.