— Ты хочешь стать поэтом и написать балладу о плененном Хорсте? — Я? — ужаснулся Жермон и вдруг понял, что Ойген шутит. Оказывается, бергер умел и это! — Когда я начну марать бумагу, миру придет конец. — Лишить тебя бумаги и чернил — это очень простой способ избегнуть конца света, — улыбнулся Райнштайнер.

— А меня пугает положение в центре страны. — Ойген Райнштайнер шуток по-прежнему не понимал и понимать не собирался. — Я совершенно не нахожу причины, вынудившей Первого маршала Талига сдаться. И ещё меньше могу объяснить, что побудило его покинуть Урготеллу. Я могу представить, чем руководствуется Дриксен, поэтому здесь я спокоен, но я не в состоянии понять, как человек со столь безупречной репутацией, как герцог Алва, совершает противоречащий здравому смыслу поступок. Я сказал что-то смешное? — Прости, — смешливость не то свойство, которым следует злоупотреблять при дружбе с бергерами, — меня поразило, что ты назвал Алву человеком с безупречной репутацией. — Но это так, — в голубых глазах не было ни тени смеха. — Первый маршал Талига не проиграл ни одной военной кампании и не принял ни одного решения, впоследствии себя не оправдавшего. То, что он делает, всегда разумно, достаточно вспомнить летнюю кампанию 387 года. — Ты говоришь об убийстве Карлиона? — на всякий случай уточнил Жермон. — Разумеется, — подтвердил бергер. — Положение требовало немедленного вмешательства, Грегори Карлион этому препятствовал, его следовало устранить. Передай мне соль, пожалуйста...

Чувак, мы ещё не прошли всю легендарность, мы только на «ле». Нам ещё нужно посетить «ген», затем «дар», а затем «но»!

– Как его зовут? – Жермон предложил гнедому вторую морковку и понял, что хочет в седло. Прямо сейчас. – Его зовут Барон. – Райнштайнер довольно улыбнулся. – Я не буду против, если ты иногда станешь называть его Ойгеном, но постарайся не пить с ним на брудершафт.