— Почему ты злишься? Беспокоишься? Он был готов сорваться на крик, но остановил себя. И глядя мне в глаза сказал: — Да. Люцифер будто впервые в своём признании увидел смелость, а не слабость. Похоже, он понял, что трусостью было отнекиваться от чувств, а не признавать их. И он повторил: — Да, беспокоюсь. Люцифер умолк: он о чём-то думал. А потом раздался его голос, искренний, серьёзный, наполненный светлой печалью: — Каким бы тернистым ни был путь и куда он на первый взгляд ни вёл бы… я не причиню тебя зла. Обещаю.