Первый расстрел. В то время, благодаря агитации, с одной стороны, и внезапному страху приближения большевиков — с другой, поднялись казаки ближайших к Ростову станиц. Поднялись главным образом старики. Кто в чём, бородатые, на разномастных конях, с разнообразным оружием, казаки напоминали войска Ермака, Разина, Булавина. Как-то раз на станцию возвращается разъезд таких казаков. Они едут, галдят… <...> Когда я вышел, толпа расходилась, а на месте осталось что-то бело-красное. От толпы отделился, подошел ко мне молоденький прапорщик. — Расстреляли. Ох, неприятная шутка… Всё твердит: «За что же, братцы, за что же?» — а ему: ну, ну, раздевайся, снимай сапоги… Сел он сапоги снимать. Снял один сапог: «Братцы, — говорит, — у меня мать-старуха, пожалейте!» А тот курносый солдат-то наш: «Эх, да у него и сапоги-то дырявые…» — и раз его, прямо в шею, кровь так и брызнула. Пошел снег. Стал засыпать пути, вагоны и расстрелянное тело… Мы сидели в вагоне. Пили чай.