— Как тебя зовут? — спросила Эйнджела. — Эр-Эс-Три-Пять-Пять-Ноль-Девять-Ноль, мэм, — ответил Блайз и вновь набил полный рот. - Это номер твоего ай-ди? — удивилась Свитари. — Серийный номер. — Сержант вошёл в комнату. В отличие от Блайза, шлем Чимбика был наглухо закрыт. — У нас нет имён, — продолжал сержант. <...> - Мы не должны отождествлять себя с людьми, потому что ими не являемся. Потрясение девушек было столь велико, что они впервые за вечер открыто посмотрели на Чимбика. — Даже у рабов и домашних животных есть имена, — хрипло проговорила Эйнджела. «Шестиокое» забрало сержантского шлема повернулось к ней. - У оружия — только номер, — проговорил Чимбик.

Они лежали рядом, и всё, что было защищено, теперь осталось без защиты. Где раньше была шершавая ткань, всё стало гладко чудесной гладкостью, и круглилось, и льнуло, и вздрагивало, и вытягивалось, длинное и лёгкое, тёплое и прохладное, прохладное снаружи и тёплое внутри, и крепко прижималось, и замирало, и томило болью, и дарило радость, жалобное, молодое и любящее, и теперь уже всё было тёплое и гладкое и полное щемящей, острой, жалобной тоски, такой тоски...

Крошка-дочь к отцу пришла И спросила кроха: «Две полоски — хорошо?» Папе стало плохо.

Каждое слово ложится прямо на сердце. Как будто тёплой ладошкой кто-то провёл...