Когда он впервые смог выйти, на улице сгустились сумерки. В небе висела дугообразная луна. Такой её Арлан еще не видел (а может быть, просто не замечал): бледно-жёлтая, с неправильными контурами. Тысячи лет назад ею любовались предки-кочевники, и, вероятно, будут любоваться оседлые потомки — люди появляются, исчезают, сменяются целые эпохи, а она такая же первозданная, словно её только что нарисовал своей неумелой рукой ребёнок. Арлан подумал, что, возможно, Бог и есть ребёнок, ибо только дитя способно творить с таким трепетом и искренностью.