— Я к вам пишу, чего же боле? Что я могу еще сказать? Теперь я знаю, в вашей воле меня презреньем наказать. Но вы к моей несчастной доле хоть каплю жалости храня, рассрочку дайте для меня! – выдал кот, гаденько усмехаясь, — Сначала я смолчать хотела, поверьте, моего стыда, вы б не узнали никогда, когда бы надежду я имела, хоть редко, хоть в неделю раз, вносить с процентами аванс. Так! Почему никто не записывает? Я что? Зря стараюсь? Я прыснула. — И я там был, кредит платил, на проценты попал, двести лет отдавал! – продолжил котишка, — Или нет! И жили они, поживали, добра наживали, кредит отдавали. И даже правнуки их вспоминали, когда последнее с себя снимали.

Знаешь, в 7 лет Хасинта наказала меня за то, что я поджёг занавески, а теперь мне дают канистру бензина, чтобы сжечь интернат.

Я не знаю, с каким чувством ты взираешь на меня: с печалью, с презрением, с жалостью, с любовью... Может, это просто безразличие.

Я и теперь люблю вас. Помните, я поцеловал вашу руку, и вы так жалобно просили меня «никогда больше этого не делать»? Я знаю, это было нехорошо с моей стороны, но вы должны простить меня. А теперь я целую бумагу, на которой написано ваше имя. Выходит, что я поцеловал вас дважды и оба раза без вашего согласия.