В искушении никто не говори: Бог меня искушает; потому что Бог не искушается злом и Сам не искушает никого, но каждый искушается, увлекаясь и обольщаясь собственною похотью; похоть же, зачав, рождает грех, а сделанный грех рождает смерть.

Каждый ребенок зачинается в любви или похоти, рождается и несет с собой радость или горечь страданий.

Невозможно представить собственную смерть, и каждый раз, пытаясь сделать это, мы понимаем, что всё ещё присутствуем как зрители. Никто не верит в собственную смерть; в подсознании каждый из нас убеждён в своём бессмертии.

— Я тут недавно пытался припомнить смертные грехи. Алчность, зависть, чревоугодие… занудство, ирония… — Ну, я почти уверена, что ирония — не смертный грех. — А я почти уверен, что еще какой. — Похоть, — сказала она. — Похоть — смертный грех. — И порка. — Я бы поместила похоть и порку в одну категорию. — А я бы порку выделил отдельно. Итак, что там у нас получилось? Алчность, зависть, чревоугодие, занудство, ирония, похоть и порка.