В начале идея изменяет человека. Затем, под властью идеи человек изменяет мир.

Критерий, по которому я измеряю величие человека, заключается в следующем: на скольких людей ты оказал влияние? На скольких ты еще сможешь оказать влияние за оставшийся срок жизни? Сколько людей под твоим влиянием захотели измениться к лучшему? Скольких людей ты вдохновил на дела?

Одно полезное слово способно исцелить нашу плоть.

Свободная критика занимается идеями, и потому она постоянно остается только в пределах теории. Как бы она ни боролась с идеями, она никогда не может освободиться от них. Она возится с привидениями, но она может так поступать, лишь считая их привидениями. Идеи, с которыми она всегда имеет дело, не исчезают совершенно: наступающая заря нового утра их не рассеивает. Критик может дойти до атараксии по отношению к идеям, но никогда не освободится от них, то есть он никогда не сумеет понять, что над телесным человеком не существует ничего высшего (ни человечности, ни свободы). У него всегда остается представление о «призвании» человека, о «человечности». И эта идея человечества остается неосуществленной, ибо она именно и остается «идеей» и должна остаться таковой.