Я вытянулся на спине и замер, стараясь, чтобы ни одно неосторожное движение не привело меня назад, в себя, где все загромождено житейским опытом, едкой иронией, здравым смыслом и прочим барахлом.
Мы ныне рано узнаем подлость и пошлость житейскую, едва не в пеленках обличаем и протестуем, все поражено иронией и смехом сквозь слезы. Неподделен этот смех, законен, из души он идет, — но легче ль оттого?