И дожил царь Давид на свете до многолетья. Одрях совсем; и покрывали и грели ризами его, но ими все ж не согревали рабы владыку своего. Но отроки не оплошали (они натуру волчью знали): чтоб греть его, девиц нашли, царевен лучших красотою, и к старику их привели — да греют кровью молодою они царя. И разошлись, замкнувши двери за собою. Облизнувшись, кот старый слюни распускает и к одной сунамитянке лапы простирает. А она, себе на горе, лучшая меж ними, меж подругами, как будто лилия в долине меж цветами. Так вот она собой согревала царя-старца; а девицы меж собой играли голенькие. Как там она грела, я не знаю, знаю только, что царь грелся и... и «не познаю».

Не потому он старший, что его голова седа. Он в преклонном возрасте, но называют его «состарившимся напрасно».

Лучше править адом, чем прислуживать на небесах. Лучше быть независимым, быть господином собственной вселенной, чем рабом.

«Нет, кит-рыба, нам в награду Ничего того не надо, — Говорит ему Иван, — Лучше перстень нам достань — Перстень, знаешь, Царь-девицы, Нашей будущей царицы». — «Ладно, ладно! Для дружка И сережку из ушка! Отыщу я до зарницы Перстень красной Царь-девицы».