До смертного приговора я ощущал биение жизни, как все, дышал одним воздухом со всеми; теперь же я почувствовал явственно, что между мной и остальным миром выросла стена. Все казалось мне не таким как прежде.

[Ханна замазывает лоб кремом, а на лбу у Мэтта Сондерса выжжено слово «мудак»] Чувак! Ни одна женщина так со мной не поступала, а я, между прочим, мудак.

Неважно, как поступают остальные, — прошептал я, растворяясь в потоке, — важно, как поступаешь ты.

— А вы были ребёночком… И такая маленькая-маленькая… — Маленькая... — Такая пухленькая-пухленькая... — Пухленькая-пухленькая... — Такая розовенькая-розовенькая... — Розовенькая... — Как поросёночек… — Как поросёночек… — И вот этот поросёночек... рос, рос и выросла такая большая... — И выросла такая большая... Э! Э! Что выросло?! Что выросло?! — Ну, что выросло, то выросло, теперь уж не вернёшь…