Цитаты про Петербург Достоевского

Не приходило вам в голову, что в Петербурге улицы все угрюмые? Мне кажется, это самый угрюмый город, какой только может быть на свете!

Петербург — самый фантастический город, с самой фантастической историей из всех городов земного шара.

Пыль, духота, белые петербургские ночи, раздражающие нервы, — вот чем наслаждался он в Петербурге.

Было сырое туманное утро. Петербург встал злой и сердитый, как раздражённая светская дева, пожелтевшая со злости на вчерашний бал.

…Петербург совсем не Россия.

На улице опять жара стояла невыносимая; хоть бы капля дождя во все эти дни. Опять пыль, кирпич и известка, опять вонь из лавочек и распивочных…

Сугубое несчастье обитать в Петербурге, самом отвлечённом и умышленном городе на всём земном шаре.

Петербург, не знаю почему, для меня всегда казался какою-то тайною. Я ходил по улицам, присматривался к иным, совсем незнакомым прохожим, изучал их лица и угадывал, кто они, как живут, чем занимаются и что особенно их в эту минуту интересует...

Необъяснимым холодом веяло на него всегда от этой великолепной панорамы; духом немым и глухим полна была для него эта пышная картина…

Я убеждён, что в Петербурге много народу, ходя, говорят сами с собой. Это город полусумасшедших. Если б у нас были науки, то медики, юристы и философы могли бы сделать над Петербургом драгоценнейшие исследования, каждый по своей специальности. Редко где найдётся столько мрачных, резких и странных влияний на душу человека, как в Петербурге. Чего стоят одни климатические влияния! Между тем это административный центр всей России, и характер его должен отражаться на всём.

Мне так грустно смотреть иногда на его сырые, огромные стены, на его мраморы, барельефы, статуи, колонны, которые тоже едва сводят зуб об зуб от сырости, на обнажённый мокрый гранит тротуаров, как будто со зла растрескавшийся под ногами прохожих… Чёрный купол петербургского неба почти всегда залит тушью, весь горизонт петербургский смотрит так кисло, так кисло… К тому же адский туман, и видно кругом лишь на сажень.

Ибо что же Петербург, — он ведь дошёл до того, что решительно считает себя всей Россией, и это от поколения к поколению идёт нарастая.

Я люблю мартовское солнце в Петербурге, особенно закат, разумеется, в ясный морозный вечер. Вся улица вдруг блеснет, облитая ярким светом. Все дома как будто вдруг засверкают. Серые, жёлтые и грязно-зелёные цвета их потеряют на миг всю угрюмость; как будто на душе просияет…

Здесь что ни шаг, то видится, слышится и чувствуется современный момент и идея настоящего момента. Пожалуй: в некотором отношении здесь всё хаос, всё смесь; многое может быть пищею карикатуры; но зато всё жизнь и движение. Петербург и глава и сердце России.

Сто раз мне среди этого тумана задавалась странная, но навязчивая греза: А что, как разлетится этот туман и уйдёт кверху, не уйдёт ли с ним вместе и весь этот гнилой, склизлый город, подымется с туманом и исчезнет как дым, и останется прежнее финское болото, а посреди его, пожалуй, для красы, бронзовый всадник на жарко дышащем, загнанном коне?

Раскольников любил, как поют под шарманку, в холодный, тёмный и сырой вечер, непременно сырой, когда у всех прохожих бледно-зелёные, больные лица; или ещё лучше, когда снег мокрый падает совсем прямо, без ветру… а сквозь него фонари с газом блистают…

Уж эти мне петербургские вёсны, ветры да дождички со снежочком, — уж это смерть моя, Варенька! Такое благорастворение воздухов, что убереги меня, господи!..

На улице жара стояла страшная, к тому же духота, толкотня, всюду известка, леса, кирпич, пыль и та особенная летняя вонь, столь известная каждому петербуржцу, не имеющему возможности нанять дачу.