Как их простить? Им не нужно твое прощение. Жизни твоей не догнать им, не взять, не выпросить. Выбор твой — не ошибка, а приключение. С этой формулировкой, увидишь, полегче жить. Как же простить себя? Разреши себе любовь. Выдай себе такое право бессрочное. И когда-нибудь сердце тепло забьется вновь, А печаль уйдёт из неровных строчек.
— Так как бы ты жила без меня, Лада? — Петя, рано или поздно жизнь любого человека заканчивается. Все отношения временны. Кто-то из двоих неизбежно уходит раньше. Тому, чья жизнь дольше, приходится искать новые смыслы. — Это всё не то, Лада… Это всё общие слова, а я спрашиваю о конкретных вещах. Что конкретно ты стала бы делать, если бы меня не стало? — Сначала я бы горевала, Петя. Я очень люблю тебя. И если бы тебя не стало, мне было бы очень грустно. А потом… Я бы вспоминала тебя. Продолжала бы делать то, что важно и для тебя, и для меня, когда мы вместе. Продолжала бы работать, растить наших детей, а потом внуков и правнуков. Рассказывать им о тебе.
— И всё-таки… Я работаю в санатории с названием «Надежда». И никогда с надеждой не расстаюсь. Это ведь хорошо? — Я так не сказал бы, мой друг. Надежда – это то, что оставалось на дне ящика Пандоры. Это самое мучительное, что может переживать человек. Надеяться на чудо очень грустно, если чуда точно не будет. Не обманывай себя. — Если точно знать, что чуда не будет, то оно и не произойдет. А если надеяться…
— Девочки вы мои любимые… Такие большие становитесь. Свои планы. Свои связи. Свои перелеты… Ох, как же трудно вас отпускать куда-то… — Но надо, мама. Знаешь такую поговорку: кораблю безопаснее всего стоять в порту, но он же не для этого строился. Ты же меня родила не с мыслью всегда держать при себе, как любимую куколку. Да ведь? Ма-ам? Вероника печально улыбнулась. — Да… Хоть ты и моя любимая куколка.
Когда-то очень давно она тоже была похожа на колючего ёжика или на дикобраза, но теперь расцвела и скорее напоминала ему прекрасную розу. Хоть и с шипами, но уже не такую опасную.
— Гор, мы ходим по кругу. Ключ ко всему – любовь. Если она есть, ничего не страшно. — Вот как… Любовь… Но видишь ли, Ника, трудней всего, оказывается, любить именно тех, кому больше всего любви не хватает. Возможно ли вообще полюбить такого ребенка, как Эльза? — Ты же смог полюбить меня. В том обозленном на весь мир состоянии, не способную ни понять тебя, ни даже услышать. Всё равно полюбил. Видишь, а у Ирины, похоже, начинает получаться любить Эльзу. — Как ей это удается? Для меня это загадка… — Женское сердце, Гор. Может, по сравнению с любовью мужчин, именно женское чувство — это немного другой вид любви? Вы, мужчины, любите всё-таки за что-то. А мы просто потому, что чувствуем такую необходимость. Чувствуем, что внутри нас любовь есть и ее нужно кому-то отдать.
— Иван, а ты, оказывается, можешь быть бесчеловечным чудовищем. Ты вообще не беспокоишься? — Я уверен в том, что Гор справится. Это не бесчеловечность. Это доверие к его пути. Он пройдет его сам, без чужих костылей. Нужно быть рядом, но не нужно лезть к нему в сны.
— Здесь никакого времени нет. — Ну как же здесь нет времени? Вот ты произнес фразу «здесь никакого времени нет», и теперь она осталась в прошлом. — Здесь никакого времени нет, — сказал он снова и улыбнулся. — Почему бы сну не состоять из разных мгновений: прошлого, грядущего, настоящего. Когда ты рассказываешь или записываешь свой сон, он начинает состоять из впечатлений прошлого. Но пока ты здесь, пока ты спишь, ты можешь видеть не только прошлое, но и будущее. Точнее, ты просто видишь сон. Ни будущего, ни прошлого здесь нет. — Тогда получается, если каждую ночь видеть во сне фрагменты будущего, то со временем картину будущего можно будет полностью воссоздать? — А зачем его воссоздавать? Оно будет таким, каким должно быть…
В последнее время у меня редко получалось вот так посидеть у окна, спокойно, без каких-то суматошных мыслей. В сущности, что еще нужно для счастья? Покой, красивый вид за окном и Лаки рядышком. Может, Миша прав? Может, мы, женщины, и правда все стремимся к тому, чтобы наше завтра было таким же тихим и спокойным, как вчера? Что же мне тогда в Петербурге не сиделось? Исходя из этой логики, в Питере у меня должно было быть самое счастливое место на свете. На старой работе каждый день был похож на предыдущий. Отчего же вдруг так захотелось оттуда удрать? Миша говорил об иллюзиях, но даже не заметил, что его представление о женщинах в целом и о Наташе в честности — само по себе является иллюзией. Точнее, заблуждением. Если бы женщины искали только тишины и покоя, разве стали бы они влюбляться в мужчин? Да ни за что.
Лаки сопел во сне, дрыгал лапами и повизгивал. Наверное, во сне он всё ещё охотился за светящимися огоньками. Ему не мешал ни грохот фейерверка за окном, ни тихое поскрипывание кресла-качалки, в котором сидела я. Его жизнь была полна и приключений, и покоя, всего понемножку. И иногда я ему завидовала. Такой безмятежности, как у домашней собаки, человеку никогда в жизни не достичь.
— И такая жизнь тебе нравится? — Она меня устраивает. Он опустил глаза и грустно улыбнулся. — Устраивает… Знаешь, это не самая хорошая формулировка, это не то, что я хотел бы услышать. Жизнь должна быть такой, чтобы чувствовать удовольствие от нее. Не до фанатизма, не каждый день и не каждый миг. Но всё-таки регулярно. Жизнь должна радовать тебя, понимаешь? А ты её.
— Ты хочешь свободы, я понимаю, Айя. Но свобода – это когда «для», а не «от». Понимаешь? Когда ты бежишь на другую планету, только чтобы не видеться больше со Стефанией, это никакая не свобода. Это зависимость от того, где находится она. Прилетит Стефания на Марс – и ты побежишь еще дальше. Куда? — Она не прилетит на Марс, побоится.
— Это не наша забота, Иван. Будем хранить землян. — Но ведь и там тоже живут земляне! От того, что они переселились на Марс, они же не стали марсианами. — Это пока… Пройдет несколько поколений – и станут. Как это произошло когда-то и здесь, на Земле.
Тот мальчик говорит, что на Голубой планете люди тоже настроили пирамид, но полностью забыли их предназначение. Вместо того, чтобы хранить в них семена и клетки животных, а также устраивать там убежища на случай возникновения большой волны, они стали хоронить в пирамидах людей, тех кто умер там, на Голубой планете. Я не знаю, верить ли этому. И если это правда, то почему жители Голубой планеты поступили так? Они забыли, как правильно нужно использовать пирамиды? Или они надеялись, что когда-нибудь на Голубую планету прилетит кто-то из наших врачей с Зару и сможет оживить всех тех, кто умер там, вдалеке от своих предков? Дедушка Зифус говорит, что когда мне снится Голубая планета, в это же время там, на той планете я тоже кому-нибудь снюсь. Интересно, кому?