Ведь, в конце концов, тьма всегда приходит. Все умирают, хоть и не все живут. И, в самом конце, когда погаснет последний лучик света, останется лишь она. Темная, беспросветная, неизбежная, и оттого многим такая притягательная. С этим стоило бы давно смириться. Что Жизнь — не противовес Смерти, а лишь ее мерило. Человек рождается, живет, умирает. Или не рождается, или не живет, но он все равно умирает. Рано или поздно. Никакой магией не стереть из мира этой въевшейся в подкорку истины.
— Разве вампира можно убить?... — Обычные вампиры боятся солнечного света, в отличие от меня. Ковен оставляет их на крышах, шпилях, бросает в колодцы… и ждет, пока бедолага сгорит заживо под лучами солнца. — Это жестоко… как можно так поступать со своими же собратьями по крови?! — А вы делаете не также? – Ламмэрт насмешливо изогнул бровь. – Подумай, Карли. Люди убивают друг друга на войнах, жгут на кострах всех, кого обвиняют в ереси. Чем вы в данной ситуации лучше? — Я… мы… — Карли запнулась, потупив взгляд. – Не все люди такие! — Не у всех для этого достаточно власти, — поправил вампир. – Поверь, дай людям власть и безнаказанность, и они перегрызут друг друга как голодные крысы в ведре.
— Если бы все люди говорили то, что они думают, боюсь, в нашем мире бы вымерли дипломаты. — И для чего они нужны? Чтобы красиво лгать, подбирать выражения для завуалированных оскорблений оппонента и его точки зрения, преподнесения всего и вся в лучшем свете. К чему вся эта мишура, когда люди все равно знают кто перед ними, какие у него цели и мысли. Все эти красивые слова – жалкая оболочка, за которой скрываются истинные эмоции и мотивы. И тех, кто умеет это видеть, не провести никакими дипломатическими манипуляциями.
— Уточним! У вас там (в преисподней) не порицаются такие пустячки вроде инцеста, мужеложства?... – Ламмэрт только отрицательно покачал головой. Сайлас, глубоко задумавшись, пнул очередной камушек. — А ты никогда не замечал, как преисподняя напоминает церковь?
– Он просто… верит. Искренне верит в свои идеалы, в то, что говорит церковь. — Выбрал не тот объект веры, — Тень ядовито ухмыльнулся. — А тебе не кажется, что он в своей вере зашел слишком далеко? Что, скажешь, я не прав? Вера не может быть избыточной, чрезмерной?
— В крайнем случае я буду защищаться до последней капли крови! — Ты же лекарь, — передразнил ее Ламмэрт, скептично глядя на скальпель. – Лекарь, не убийца. — Вот я и полечу. Никогда больше болеть не будет.
— Отстань! Еще говоришь, что любишь меня, а потом заявляешь такое! — Ты мне предлагаешь целибат принять?.. — А если бы и предлагала! Принял бы? Ради меня! — Милая, принимать целибат ради любимой девушки, все равно, что вешаться ради выживания. Может, мы сойдемся на том, что я пообещаю тебе не изменять? — Изменишь ведь. — Изменю. Но, обещаю, что ты об этом не узнаешь!
– Я все думаю, сколько бедствий необходимо ниспослать на головы так любимых Им людей, чтобы Он, в коем-то веке, снизошел до того, чтобы действительно помочь им? — Вы… говорите о Создателе? О Боге? — О Боге, если угодно, но не о Создателе. Я предпочитаю называть его Смотрящим. Ведь кроме как смотреть он ничего и не может.
Первой приходит моя младшая сестра. Она всегда была такой: нетерпеливой, горячечной, торопливой и страстной. С незапамятных времен рвалась вперед, сметая все на своем пути и оставляя за собой лишь выжженную землю. Она – непокорная, необузданная сила, которую многие, по глупости ли, по незнанию, пытаются подчинить. Удержать в руках, направить в нужное русло этот бушующий бесконечный поток. Но это физически невозможно, равно как и нельзя вычерпать океан или выстоять под бурным горным водопадом. Пусть мою сестрицу и не принято ассоциировать с водой, ее образу все как-то больше приписывают пламя, но, поверьте, она – вода. Самая заманчивая и одновременно беспощадная из стихий. Ведь огня все живое страшится инстинктивно, и ровно также тянется к воде. Будь сестра огнем, вы бы не восславляли ее. Не ловили бы по ветру пряди ее волос, не хватались бы за полы ее одеяний, умоляя лишь об одном. Власти. Власть. Это слово в вашем мире звучит почти также интимно, как секс. Вы рвете друг другу глотки, услащая сестрицу кровью, и все ради нее. Власти. Вы любите ее едва ли не больше, чем самих себя. Не жалеете ради нее жизни, обманываете себя, говорите, что в объятия Войны вы идете ради свободы. Но это лишь самообман. Хотя, не мне вас судить, ведь запутаться в собственных иллюзиях, пропасть в паутине собственной лжи куда проще. Вы ведь знаете себя лучше, чем кто-либо другой. Понимаете, как обмануть самих себя. И делаете это. А большего ей и не надо. Война стяжательна. Жадность ее не знает границ, ее аппетиты неуёмны. Вы никогда ее не насытите, сколько бы ни пытались. Будете думать, что преуспели, одолели ее, загнали обратно в ту темную нору, из которой она вылезает раз за разом. Но на деле вы лишь позабавите ее. Ваши надежды, к сожалению, останутся бесплодны. Война будет возвращаться до тех пор, пока вы сами себя не уничтожите. Поверьте, ваш род не прервет падение метеорита или иной катаклизм. Вы, — люди, — и есть катаклизм. Подобные уроборосу, пожираете сами себя, услаждая сестрицу тысячелетиями. И лишь в тот миг, когда останется в живых последний воин, Война впервые выдохнет. И с наслаждением будет наблюдать за тем, как, окруженный телами павших товарищей, последний из вас пустит себе пулю в лоб. И только тогда этот мир избавится от Войны. Помните, что она – моя младшенькая сестрица. Ведь я родился вместе с этим миром. А вот ее вы, люди, создали сами.
Он славится своей непунктуальностью. Его никто не ждет, но все перед ним трепещут. В отличие от Мора, мой младший братец не так страшен, пока его не узнают поближе. Богатые мира сего думают, что они защищены от его влияния, ведь в их руках все деньги мира. Но в той пустоте, которую оставляет за собою он, деньги уже не помогают. Вода в его присутствии обращается песком, а пища теряет вкус, оставляя лишь оболочку, что рассыпается прахом, стоит к ней лишь прикоснуться. Младший брат молчалив, всегда задумчив. Порой мне кажется, что на его бесстрастном лице я вижу отголоски скорби, но он никогда не заговаривает об этом. Мальсато всегда холоден, отстранен, никогда не шутит, не общается даже с нами, своей, пусть и не самой дружной, но, все-таки, семьей. Но, поверьте мне, когда он придет — вы узнаете. Сперва будет голод. За считанные минуты ваше тело деформируется, и у вас будет только два варианта того, в каком виде вы встретите братца. Либо исхудаете так, что вас нельзя будет отличить от моих служителей-скелетов, либо же наоборот, ваш живот раздуется до невероятных размеров, когда все остальное тело будет напоминать сморщенный изюм. Затем придет жажда, мучительная, разрывающая горло изнутри, иссушивающая само ваше естество. И когда вы броситесь молить о помощи, искать спасения, тогда же рано или поздно падете у ног Голода. Ведь есть в нем то, что заставляет даже нас, всадников, сторониться его. Одним своим присутствием он словно лишает окружающий мир красок. Он высасывает любую энергию, жизненную или магическую, ему неважно. Мальсато не заговорит с вами в ваш последний миг, когда вы, уже не корчась от боли, ведь сил на это не останется, будете цепляться узловатыми пальцами за полы его черного одеяния. Он не одарит вас взглядом. Не наградит победной либо же грустной улыбкой. К сожалению, или же к радости, он вас просто не заметит. Взор его всегда устремлен куда-то вдаль. В его глазах даже я никогда не мог разглядеть ни толики эмоции, а ведь он так легко их поглощает. Насытиться, правда, не способен. И, боюсь, в этом все вы с ним, в какой-то степени, похожи.