Всё в порядке: минуты складываются в дни, А весна, несомненно, следует за зимой.. Я сменила номер, чтобы ты не звонил, Я сломала все пальцы, чтоб не звонить самой.
Даже если мир покачнётся, вывернется и рухнет, накроется медным коллайдером, станет ужином чёрных дыр, – эта девочка будет часами сидеть у тебя на кухне, наливать тебе чай и вдыхать сигаретный дым.
С ним не надо ни дна, ни Парижа, ни Мулен Ружа; С ним — сиди и жди, когда будет тишь да гладь; Он не мальчик, он биологическое оружие С ним — не жить, а разве что медленно погибать.
Страх – это не в висок направленный ствол, не утробный голос, зовущий тебя по имени; это – чужое, красивое существо, длинные пальцы переплетающее с твоими.
Это не он удивлялся — «зачем тебе эти войны», предупреждал — «осторожно, много летает стрел»; мальчик, который спрашивал: «Что же тебе так больно, кто же тебя вот так до меня успел?»
Он посмотрит из-под прикрытых век, Улыбнётся — вот, мол, моя рука. Ты куда-то полезешь за ним наверх По звенящим лестницам в облака. Рядом с ним задача твоя проста, Рядом с ним открываются все пути. Скажет «прыгай» — прыгнешь за ним с моста, Но он так в тебя верит, Что ты взлетишь.
Я живу веселее, чем табор иных цыган; если в голосе я и в духе – мне каждый рад. У меня внутри – твоё имя о трёх слогах, у меня на постели – твой сероглазый брат. Что за дело тебе, драгоценнейший имярек, чем, и как, и где добываю мой смех и зной? Как бы сердце своё сохранить к золотой поре, когда ты наконец-то придёшь за мной…
Он и сам не знает, что носит в себе ненастье; он и сам не знает, что делать с тобой такой; он и сам не умеет пользоваться этой властью, хоть на время давать тебе отдых или покой. Ладно бы ушёл, завёл бы себе другую, уберёг, изолировал, выбил бы клином клин, — как он мягко стелет, как кладёт тебя, дорогую, обнажённой спиной на мерцающие угли. Был бы донжуан, злой гений или убийца, — но он спокоен, его намерения чисты. Плачь ему в ключицы, не зная, как откупиться от его бессердечной, бессмысленной красоты. Ты всё смотришь и смотришь – то дерзко, то укоризненно, и во взгляде зреет медленная беда.
По сигналу тревоги — из сна назад, бесполезно любимый будильник кидать в окно; я сплю, я очень крепко зажмуриваю глаза, — но утро опять начинается всё равно... слишком много слов, — как в дурном кино; больше не важно — суббота или среда, потому что главное нами сказано так давно, что можно умолкнуть разом и навсегда.