Дождь смоет соль кровавых простыней. Лозою изморосей выгибая раны. И он печальной тенью перед ней Проходит мимолетно — странно. Как птица пролетая сотни верст, Вернется к беспощадной веренице. И поселяется в одном из гнезд жар-птицей.
Стань моим светом. Играющим в серебряных розах оконных рам. И я буду тайно следить за тобой, а ты тайно меня ждать. Но в случайной толпе никогда не угадаешь моих глаз. Как потерявшая право матери дарящая жизнь женщина. И мы всегда будем рядом. И мы почти угадаем друг друга. На расстоянии вытянутой руки разминемся. И ничего не измениться. Только ребенок, бросивший мячик, Промахнется с новым ударом… Как сердце твое и мое.
Тут всё казалось прекрасным и безобидным: деревья, промелькнувший зайчик, дикий кот, волк, съевший зайчика, отобранного у дикого кота… Здесь можно было насладится всей прелестью матери-природы не заплатив при этом наличными на входе и жизнью — на выходе.
Восемь Засыпая слышу тебя, седая осень… Так уходят по крыше последние шорохи счастья. По столетним ступеням за тенью ступая, Той, которая тянется кружевом платья. Раз Два Три Четыре Пять Шесть Семь Восемь Засыпая, слышу тебя, седая осень…
Одно дело, когда без твоего согласия тебя делают королём, строят для тебя замок, объединяются в твоё королевство, а совсем другое, когда без твоего согласия решают идти войной на соседнее государство и ставят тебя во главе армии.
Голову лишь запрокинь, Волосы колосом с плеч, Мне бы с тобою лечь В вечную эту синь. Только бы через века, Голос твой жил во мне, Солнце – твоя рука Сердце твое – свет.