Безумство храбрых пугает зрячих, Окостенелых И прагматичных. Для них — подъемы с утра пораньше, Стальные юбки с бельишком белым. И никаких тебе по сердцу близких, Желанных И волшебных. Для них — скулЕжи во тьмах квартиры И в полуяви мечты о жизни.
Где-то на задворках сознания моего Бегает рассерженный Аввакум. Хлещет руками себя по лбу, Причитает, мол, антихристов развелось — жуть. Да и хужее характер их, чем у ста никонианцев-врагов. До чего довели!? Со скоростью звука мир погружается в тьму. Они ведь уже детьми Мнят себя атеистами, омут грехопадения с ребячества познают. Да хоть бы ногами толкнулись, уйдя ко дну! Но всплывает один только опутанный тиной труп. Гляди ж ты! Землю-то русскую уж не узнать... Русских людей-то мне теперь не понять... И он замолкает внезапно. Видимо, говорит, все подошло к концу. Господи, говорит, так и знал — не спасу, Не вытащу, не сберегу потерявшихся русских душ! Аввакум стоит, склонив сребровитую голову вниз, Шепчет, знаю, мол, не простишь... — пусть! И он разрывает руками святую грудь.
И сломать ее было бы просто, ибо нечего тут ломать, Все разрушено и другими разломано столько раз, что уж и не посчитать. Так что кирку, лапуля, — в зубы, лестницу — в руки и лезь вперед. Много времени не отнимет. Не небесная твердь, не святыня, не чья-то сласть. Только, взобравшись на самый верх самой высокой башни, Вниз посмотри. Что там тебя ждет, Если таки угораздит упасть?