— Ну вот. А потом вы помолчали и сказали, будто про себя: может мне лечиться. — Это я сказал? — Ну да. — Это я сказал?! — Ну да, я еще подумал: «У меня мама — врач. Вы это знаете, как бы со мной советуетесь». Чтобы я маме сказал, а вы потом... — Какая мама? Ты что, сдурел совсем?... Я сказал: что будем делать? Ты сказал: не знаю. Правильно? — Правильно. — Я говорю: а кто будет знать? И тогда ты сказал: а может мне лечиться? Правильно? — Нет. Нет, неправильно, Андрей Львович. Может мне лечиться — сказали вы. Я еще подумал: вы очень много работаете, такой усталый вид. — При чем здесь усталый вид? Я последний раз тебя спрашиваю: от чего ты хочешь лечиться? — Вы спросили: догадываешься, Петров? — Хватит! Чем ты болен? — У вас уже руки трясутся. Вы и вправду болеете. У вас это подсознательно вырвалось. А вы не помните. Мама говорила, — такое бывает, — при сложных формах...
Трудно представить себе Джордано Бруно, в ночь перед сожжением призывающего выйти на площадь Цветов в Риме с плакатами «земля все-таки круглая!». При этом земля есть, была и будет круглая. Но тот, кто об этом говорит, далеко не всегда Джордано Бруно…