Подборка персонажа: 71 цитата — «Аркадий Долгорукий»

71 цитата персонажа «Аркадий Долгорукий» в одной подборке. Листайте и выбирайте своё.

1. «

   Конечно, между мной теперешним и мной тогдашним — бесконечная разница.

   Конечно, между мной теперешним и мной тогдашним — бесконечная разница.

   — Фёдор Михайлович Достоевский · книга
2. «

   Если б я был капельку опытнее, я бы догадался, что малейшее сомнение в таком деле надо толковать к худшему.

   Если б я был капельку опытнее, я бы догадался, что малейшее сомнение в таком деле надо толковать к худшему.

   — Фёдор Михайлович Достоевский · книга
3. «

   Реализм, ограничивающийся кончиком своего носа, опаснее самой безумной фантастичности, потому что слеп.

   Реализм, ограничивающийся кончиком своего носа, опаснее самой безумной фантастичности, потому что слеп.

   — Фёдор Михайлович Достоевский · книга
4. «

   Я серьезно иногда готов заключить, что о наслаждениях труда выдумали праздные люди, разумеется из добродетельных.

   Я серьезно иногда готов заключить, что о наслаждениях труда выдумали праздные люди, разумеется из добродетельных.

   — Фёдор Михайлович Достоевский · книга
5. «

   Я так много пропускал мимо глаз легкомысленно, спешил пропускать, гнал все мрачное и обращался к сияющему.

   Я так много пропускал мимо глаз легкомысленно, спешил пропускать, гнал все мрачное и обращался к сияющему.

   — Фёдор Михайлович Достоевский · книга
6. «

   Чтобы писать толково, мало одного желания.

   Чтобы писать толково, мало одного желания.

   — Фёдор Михайлович Достоевский · книга
7. «

   Странно, во мне всегда была и, может быть с самого первого детства, такая черта: коли уж мне сделали зло, восполнили его окончательно, оскорбили до последних пределов, то всегда тут же являлось у меня неутолимое желание пассивно подчиниться оскорблению и даже пойти вперед желаниям обидчика.

   Странно, во мне всегда была и, может быть с самого первого детства, такая черта: коли уж мне сделали зло, восполнили его окончательно, оскорбили до последних пределов, то всегда тут же являлось у меня неутолимое желание пассивно подчиниться оскорблению и даже пойти вперед желаниям обидчика.

   — Фёдор Михайлович Достоевский · книга
8. «

   Смехом иной человек себя совсем выдает, и вы вдруг узнаёте всю его подноготную.

   Смехом иной человек себя совсем выдает, и вы вдруг узнаёте всю его подноготную.

   — Фёдор Михайлович Достоевский · книга
9. «

   Литератор пишет тридцать лет и в конце совсем не знает, для чего он писал столько лет.

   Литератор пишет тридцать лет и в конце совсем не знает, для чего он писал столько лет.

   — Фёдор Михайлович Достоевский · книга
10. «

    С самых низших классов гимназии, чуть кто-нибудь из товарищей опережал меня или в науках, или острых ответах, или в физической силе, я тотчас же переставал с ним водиться и говорить. Не то чтобы я его ненавидел или желал ему неудачи, просто отвертывался, потому что таков мой характер.

    С самых низших классов гимназии, чуть кто-нибудь из товарищей опережал меня или в науках, или острых ответах, или в физической силе, я тотчас же переставал с ним водиться и говорить. Не то чтобы я его ненавидел или желал ему неудачи, просто отвертывался, потому что таков мой характер.

    — Фёдор Михайлович Достоевский · книга
11. «

    Странное свойство, я способен ненавидеть места и предметы точно как будто людей.

    Странное свойство, я способен ненавидеть места и предметы точно как будто людей.

    — Фёдор Михайлович Достоевский · книга
12. «

    Вам все развитие ваше, вся душа ваша досталась страданием и боем всей жизни вашей.

    Вам все развитие ваше, вся душа ваша досталась страданием и боем всей жизни вашей.

    — Фёдор Михайлович Достоевский · книга
13. «

    Я никому ничего не должен, я плачу обществу деньги в виде фискальных поборов за то, чтоб меня не обокрали, не прибили и не убили, а больше никто ничего с меня требовать не смеет. Я, может быть, лично и других идей, и захочу служить человечеству, и буду, и, может быть, в десять раз больше буду, чем все проповедники; но только я хочу, чтобы с меня этого никто не смел требовать, заставлять меня, как господина Крафта; моя полная свобода, если я даже и пальцем не подыму. А бегать да вешаться всем на шею от любви к человечеству да сгорать слезами умиления — это только мода. Да зачем я непременно должен любить моего ближнего или ваше там будущее человечество, которое я никогда не увижу, которое обо мне знать не будет и которое в свою очередь истлеет без всякого следа и воспоминания (время тут ничего не значит), когда Земля обратится в свою очередь в ледяной камень и летать в безвоздушном пространстве с бесконечным множеством таких же ледяных камней, то есть бессмысленнее чего нельзя и представить! Вот ваше учение! Скажите, зачем я непременно должен быть благороден, тем более, если все продолжается одну минуту.

    Я никому ничего не должен, я плачу обществу деньги в виде фискальных поборов за то, чтоб меня не обокрали, не прибили и не убили, а больше никто ничего с меня требовать не смеет. Я, может быть, лично и других идей, и захочу служить человечеству, и буду, и, может быть, в десять раз больше буду, чем все проповедники; но только я хочу, чтобы с меня этого никто не смел требовать, заставлять меня, как господина Крафта; моя полная свобода, если я даже и пальцем не подыму. А бегать да вешаться всем на шею от любви к человечеству да сгорать слезами умиления — это только мода. Да зачем я непременно должен любить моего ближнего или ваше там будущее человечество, которое я никогда не увижу, которое обо мне знать не будет и которое в свою очередь истлеет без всякого следа и воспоминания (время тут ничего не значит), когда Земля обратится в свою очередь в ледяной камень и летать в безвоздушном пространстве с бесконечным множеством таких же ледяных камней, то есть бессмысленнее чего нельзя и представить! Вот ваше учение! Скажите, зачем я непременно должен быть благороден, тем более, если все продолжается одну минуту.

    — Фёдор Михайлович Достоевский · книга
14. «

    Зачем лезть к людям, которые вас не хотят?

    Зачем лезть к людям, которые вас не хотят?

    — Фёдор Михайлович Достоевский · книга
15. «

    С самых первых мечтаний моих, то есть чуть ли не с самого детства, я иначе не мог вообразить себя, как на первом месте, всегда и во всех оборотах жизни.

    С самых первых мечтаний моих, то есть чуть ли не с самого детства, я иначе не мог вообразить себя, как на первом месте, всегда и во всех оборотах жизни.

    — Фёдор Михайлович Достоевский · книга
16. «

    Есть замыслы и мечты в каждой жизни до того, казалось бы, эксцентричные, что их с первого взгляда можно безошибочно принять за сумасшествие.

    Есть замыслы и мечты в каждой жизни до того, казалось бы, эксцентричные, что их с первого взгляда можно безошибочно принять за сумасшествие.

    — Фёдор Михайлович Достоевский · книга
17. «

    С двенадцати лет, я думаю, то есть почти с зарождения правильного сознания, я стал не любить людей. Не то что не любить, а как-то стали они мне тяжелы.

    С двенадцати лет, я думаю, то есть почти с зарождения правильного сознания, я стал не любить людей. Не то что не любить, а как-то стали они мне тяжелы.

    — Фёдор Михайлович Достоевский · книга
18. «

    Мать моя была одна такая особа из незащищенных, которую не то что полюбишь, — напротив, вовсе нет, — а как-то вдруг почему-то пожалеешь, за кротость, что ли, впрочем, за что? это всегда никому не известно, но пожалеешь надолго; пожалеешь и привяжешься... Иногда бывает так, что и не отвяжешься.

    Мать моя была одна такая особа из незащищенных, которую не то что полюбишь, — напротив, вовсе нет, — а как-то вдруг почему-то пожалеешь, за кротость, что ли, впрочем, за что? это всегда никому не известно, но пожалеешь надолго; пожалеешь и привяжешься... Иногда бывает так, что и не отвяжешься.

    — Фёдор Михайлович Достоевский · книга
19. «

    Моя идея в том, чтобы оставили меня в покое. Пока у меня есть два рубля, я хочу жить один, ни от кого не зависеть и ничего не делать, даже для великого будущего человечества. Личная свобода, то есть моя собственная-с, на первом плане, а дальше знать ничего не хочу.

    Моя идея в том, чтобы оставили меня в покое. Пока у меня есть два рубля, я хочу жить один, ни от кого не зависеть и ничего не делать, даже для великого будущего человечества. Личная свобода, то есть моя собственная-с, на первом плане, а дальше знать ничего не хочу.

    — Фёдор Михайлович Достоевский · книга
20. «

    Главное, мне то досадно, что, описывая с таким жаром собственные приключения, я тем самым даю повод думать, что я и теперь такой же, каким был. О, если б можно было переменить прежнее и начать совершенно вновь! Не мог бы я так восклицать, если б не переменился теперь радикально и не стал совсем другим человеком.

    Главное, мне то досадно, что, описывая с таким жаром собственные приключения, я тем самым даю повод думать, что я и теперь такой же, каким был. О, если б можно было переменить прежнее и начать совершенно вновь! Не мог бы я так восклицать, если б не переменился теперь радикально и не стал совсем другим человеком.

    — Фёдор Михайлович Достоевский · книга