«Денис Симонов»: 11 цитат

Собрали 11 цитат персонажа «Денис Симонов» — те самые, которые расходятся на цитаты.

1. «

   — Москва жива! — торжествующе закричал предводитель. Вскинул свой ствол и принялся палить в небо. — Москва жива, русичи! <...> Братушка! Дениска! Капитан полиции! Из Москвы-матушки! — Предводитель стиснул меня в объятиях. От него пахло потом, кожей, порохом и настоящим мачо. Барахтаясь в его руках и стараясь не задохнуться, я подумал, что будь я женщиной — забеременел бы от одного такого объятия. — Жива, жива Россия! — Жива… — простонал я. — Откуда вы… братушки?

   — Москва жива! — торжествующе закричал предводитель. Вскинул свой ствол и принялся палить в небо. — Москва жива, русичи! <...> Братушка! Дениска! Капитан полиции! Из Москвы-матушки! — Предводитель стиснул меня в объятиях. От него пахло потом, кожей, порохом и настоящим мачо. Барахтаясь в его руках и стараясь не задохнуться, я подумал, что будь я женщиной — забеременел бы от одного такого объятия. — Жива, жива Россия! — Жива… — простонал я. — Откуда вы… братушки?

   — Сергей Лукьяненко · книга
2. «

   Можно сколько угодно сопротивляться, придумывать себе правила и запреты, но жизнь всегда берёт своё. Пока ты жив — жизнь сильнее тебя.

   Можно сколько угодно сопротивляться, придумывать себе правила и запреты, но жизнь всегда берёт своё. Пока ты жив — жизнь сильнее тебя.

   — Сергей Лукьяненко · книга
3. «

   — Я не могла больше смотреть, как мой любимый человек старится, — сказала она. — Теряет форму, привлекательность, ясность ума… Когда-нибудь он стал бы кваzи… но вот таким… старым и нелепым… — Она презрительно посмотрела на Михаила. — В то время как настоящая, полноценная, высшая жизнь — рядом. Надо лишь умереть, пройти неприятный этап… и воскреснуть. Вечно молодым. — Вечно мёртвым, — шёпотом сказал я. — Вечно молодым, – повторила Виктория и замолчала. — «Любимых убивают все, — сказал Михаил и рывком поднял Викторию со ступенек. — Но не кричат о том. Трус поцелуем похитрей. Смельчак — простым ножом». — Стихи пишете? — поинтересовалась Виктория. — Это Оскар Уайльд, дура дохлая, — сказал я. Покосился на Михаила. — И дело не в том, что дохлая, а в том, что дура.

   — Я не могла больше смотреть, как мой любимый человек старится, — сказала она. — Теряет форму, привлекательность, ясность ума… Когда-нибудь он стал бы кваzи… но вот таким… старым и нелепым… — Она презрительно посмотрела на Михаила. — В то время как настоящая, полноценная, высшая жизнь — рядом. Надо лишь умереть, пройти неприятный этап… и воскреснуть. Вечно молодым. — Вечно мёртвым, — шёпотом сказал я. — Вечно молодым, – повторила Виктория и замолчала. — «Любимых убивают все, — сказал Михаил и рывком поднял Викторию со ступенек. — Но не кричат о том. Трус поцелуем похитрей. Смельчак — простым ножом». — Стихи пишете? — поинтересовалась Виктория. — Это Оскар Уайльд, дура дохлая, — сказал я. Покосился на Михаила. — И дело не в том, что дохлая, а в том, что дура.

   — Сергей Лукьяненко · книга
4. «

   Михаил вздохнул. — Я очень боюсь, что наши отношения после этого уже никогда не будут прежними. — Да-да. Так сказал Холмсу доктор Ватсон, застёгивая брюки... Не тяни.

   Михаил вздохнул. — Я очень боюсь, что наши отношения после этого уже никогда не будут прежними. — Да-да. Так сказал Холмсу доктор Ватсон, застёгивая брюки... Не тяни.

   — Сергей Лукьяненко · книга
5. «

   Когда ты умираешь, то ты этого не чувствуешь, плохо всем вокруг. Примерно то же самое, когда ты тупой.

   Когда ты умираешь, то ты этого не чувствуешь, плохо всем вокруг. Примерно то же самое, когда ты тупой.

   — Сергей Лукьяненко · книга
6. «

   Человечество упорно шло к самоуничтожению — ломало существующие и рабочие социальные модели, придумывая взамен немыслимые и нежизнеспособные, создавало всё новые и новые средства массового уничтожения, конфликтовало, воевало, боролось с плохим — развивая и популяризируя его, поддерживало хорошее — давя и дискредитируя. Всё шло вразнос... Но ведь так, наверное, бывает при любом социальном катаклизме. При революциях, крушении и становлении империй, возникновении новых религий, даже при промышленном перевороте. Всегда мир сгорал и рушился, погребая ни в чем не повинных неудачников под своими обломками — а потом вставал из руин и пепла, благообразный и привлекательный. Кого нынче волнует судьба помирающего с голода луддита или язычника, не принявшего христианство? Да никого. Победитель получает всё, в том числе и право переписать историю на свой вкус.

   Человечество упорно шло к самоуничтожению — ломало существующие и рабочие социальные модели, придумывая взамен немыслимые и нежизнеспособные, создавало всё новые и новые средства массового уничтожения, конфликтовало, воевало, боролось с плохим — развивая и популяризируя его, поддерживало хорошее — давя и дискредитируя. Всё шло вразнос... Но ведь так, наверное, бывает при любом социальном катаклизме. При революциях, крушении и становлении империй, возникновении новых религий, даже при промышленном перевороте. Всегда мир сгорал и рушился, погребая ни в чем не повинных неудачников под своими обломками — а потом вставал из руин и пепла, благообразный и привлекательный. Кого нынче волнует судьба помирающего с голода луддита или язычника, не принявшего христианство? Да никого. Победитель получает всё, в том числе и право переписать историю на свой вкус.

   — Сергей Лукьяненко · книга
7. «

   Говорил мне отец: «Когда женишься до двадцати, то женишься не на женщине, а на своих фантазиях».

   Говорил мне отец: «Когда женишься до двадцати, то женишься не на женщине, а на своих фантазиях».

   — Сергей Лукьяненко · книга
8. «

   А доверие — всего лишь производное от правды... Люди врали друг другу веками и тысячелетиями. С тех пор, как научились говорить, а может быть и раньше. Дети врали родителям «я далеко не уходил», а родители врали детям «у нас всё хорошо». И доверяли друг другу, успокоенные, потому что не правда им была нужна, а спокойствие. Жены врали мужьям — «я люблю только тебя», а мужья врали женам — «ты у меня единственная» — и, успокоенные, садились ужинать. Царьки врали народу, что заботятся о нём, народ врал царькам, что любит их, и все получали свою порцию фальшивого доверия. Производители врали потребителям, врачи врали больным, писатели врали читателям, полководцы врали солдатам. И все как бы доверяли — но доверия и в помине не было.

   А доверие — всего лишь производное от правды... Люди врали друг другу веками и тысячелетиями. С тех пор, как научились говорить, а может быть и раньше. Дети врали родителям «я далеко не уходил», а родители врали детям «у нас всё хорошо». И доверяли друг другу, успокоенные, потому что не правда им была нужна, а спокойствие. Жены врали мужьям — «я люблю только тебя», а мужья врали женам — «ты у меня единственная» — и, успокоенные, садились ужинать. Царьки врали народу, что заботятся о нём, народ врал царькам, что любит их, и все получали свою порцию фальшивого доверия. Производители врали потребителям, врачи врали больным, писатели врали читателям, полководцы врали солдатам. И все как бы доверяли — но доверия и в помине не было.

   — Сергей Лукьяненко · книга
9. «

   — Вазелин готовь, — посоветовал Александр и закрыл дверь. Кажется, он всё-таки что-то знал. <...> — А зачем вазелин? Я посмотрел на Михаила с подозрением. — Нет, я понимаю смысл выражения, — успокоил он меня. — Но, во-первых, твой начальник — женщина, поэтому смысл меняется на совершенно противоположный... — То, что она женщина, не помешает ей употребить меня и с вазелином, и без вазелина, — вздохнул я, вставая.

   — Вазелин готовь, — посоветовал Александр и закрыл дверь. Кажется, он всё-таки что-то знал. <...> — А зачем вазелин? Я посмотрел на Михаила с подозрением. — Нет, я понимаю смысл выражения, — успокоил он меня. — Но, во-первых, твой начальник — женщина, поэтому смысл меняется на совершенно противоположный... — То, что она женщина, не помешает ей употребить меня и с вазелином, и без вазелина, — вздохнул я, вставая.

   — Сергей Лукьяненко · книга
10. «

    Мы целовались, пока лифт не дошёл до первого этажа и двери не разошлись. За дверью обнаружился дедок с пакетом продуктов в одной руке и тростью в другой. Обнаружив нас целующимися, он развеселился так, будто сам участвовал в процессе. — Кхе-кхе! — жизнерадостно сказал он. — Эх, молодость! Романтика! — Да уж какая романтика, дедушка, — сказал я, выходя. — Просто учил коллегу делать искусственное дыхание. — Ты ей непрямой массаж сердца покажи. — Дедок оказался из тех, кто за словом в карман не лезет. — Продолжи обучение коллеги. Кхе-кхе!

    Мы целовались, пока лифт не дошёл до первого этажа и двери не разошлись. За дверью обнаружился дедок с пакетом продуктов в одной руке и тростью в другой. Обнаружив нас целующимися, он развеселился так, будто сам участвовал в процессе. — Кхе-кхе! — жизнерадостно сказал он. — Эх, молодость! Романтика! — Да уж какая романтика, дедушка, — сказал я, выходя. — Просто учил коллегу делать искусственное дыхание. — Ты ей непрямой массаж сердца покажи. — Дедок оказался из тех, кто за словом в карман не лезет. — Продолжи обучение коллеги. Кхе-кхе!

    — Сергей Лукьяненко · книга
11. «

    Настя заглянула мне в глаза. — Зачем мы живём, Денис? — Чтобы быть живыми, — ответил я, отпирая дверь.

    Настя заглянула мне в глаза. — Зачем мы живём, Денис? — Чтобы быть живыми, — ответил я, отпирая дверь.

    — Сергей Лукьяненко · книга