Значит, когда ты жил, ты ни для кого ничего не делал и тебя это не волновало, а теперь ты умираешь и жаждешь помочь фактически незнакомцу, что означает, что в смерти ты лучше, чем в жизни, и мир будет лучше, потому что я тебя не спас.
— И это все, что Вы есть, — музыкант? — У меня только одно есть, так же как и у Вас. — Да ну. Очевидно, вы знаете меня лучше, чем я Вас. — Я знаю, что означает эта хромота или палец без кольца. Ваша одержимость не такой уж большой секрет. Вы не стали бы рисковать своей карьерой, даже свободой, спасая того, кто не хочет быть спасённым, не будь у вас чего-нибудь ещё. У нормальных людей есть жены, дети, хобби, потому что у них нет чего-то одного, что полностью заполняет их жизнью. У меня есть музыка. У вас — это. Ни о чем другом вы думать не можете. И это делает нас ненормальными, но и великими. Это делает нас лучшими. И теряем-то мы всего лишь всё остальное: женщин, например, которые ждут нас дома с чашкой чая и детьми. Нам это не дано. — А я думал, Господь создал микроволновки. — Да, но когда это кончается, кончается всё.
Ты мне нужен. Мне с тобой хорошо. И если ты положа руку на сердце скажешь, что я тебе не нужен и тебе со мной плохо, я это приму. Просто сделай то, что поможет тебе перебороть это. Дай мне по морде, пни по яйцам. Или. Или. И то и то перебор.
Жизнь — это боль. Я каждое утро просыпаюсь с болью, хожу на работу с болью! Сказать, сколько раз мне хотелось послать все к черту, свести счеты с жизнью?
— А разве нельзя как-то еще забеременеть? Например, через сиденье унитаза. — Несомненно. Правда, между вами и сиденьем нужен еще и парень, но да, несомненно.
— А это что за фигня? — Леденцовые трости. — Леденцовые трости? Вы издеваетесь надо мной? — Нет! Ведь... ведь Рождество, и я подумала... — Расслабься. Это была шутка.