— Не расстраивайся ты, Катерина. — Я и не расстраиваюсь. — Не расстраиваюсь... Два балла, надо же, два балла! — Я всё равно поступлю. — А кто спорит? В институты до каких лет принимают? До тридцати пяти? У тебя ещё уйма попыток.
— Ну, а потом куда? — А потом в Третьяковскую галерею. — Ой, вот учу тебя, учу — толку ни грамма. Ведь в этой Третьяковке только командировочные или гости столицы. — Я же туда картины иду смотреть, а не людей.
Господи, я столько раз представляла себе эту нашу с тобой встречу. Столько слов всяких придумывала. А встретились — и сказать нечего. По началу я еще очень сильно тебя любила, думала, что это мать тебя сбила с толку. Потом я тебя до смерти ненавидела. Потом мне ужасно хотелось, чтобы ты узнал о моих успехах и понял, как ты ошибся… А сейчас… Сейчас я думаю, если бы я не обожглась тогда так сильно, ничего бы из меня не получилось. Я думаю, хорошо, что ты на мне не женился.
— ... Сорока ещё нет, а животы отрастили, мятые все какие-то...ботинки нечищеные... — А ботинки причём? — А терпеть не могу, когда у мужика нечищеная обувь...
— Молодец ты, Катя! Мы своим ребятам тебя всегда в пример ставим. Всего, чего хотела в жизни, добилась. — Это верно. Только ты пока ребятам не рассказывай, что как раз тогда, когда всего добьёшься в жизни, больше всего волком завыть хочется...
— Я сам мастер, слесарь высшего разряда, кстати, тоже неженат. — А вот это скорее говорит о ваших недостатках, чем о достоинствах. — Это ни о чем не говорит, просто мне не повезло. — А, ну да! Она, конечно, была стерва? — Нет, она прекрасная женщина.