21 цитата персонажа «Крис Кельвин (Chris Kelvin)», ставших крылатыми

Собрали 21 цитата персонажа «Крис Кельвин (Chris Kelvin)» — те самые, которые расходятся на цитаты.

1. «

   Да, надо притворяться, надо обманывать всегда и во всем. И все потому, что во мне, вероятно, кроются мысли, планы, надежды — жестокие, великолепные, безжалостные, а я ничего о них не знаю. Человек отправился навстречу иным мирам, новым цивилизациям, до конца не познав собственной души: ее закоулков, тупиков, бездонных колодцев, плотно заколоченных дверей.

   Да, надо притворяться, надо обманывать всегда и во всем. И все потому, что во мне, вероятно, кроются мысли, планы, надежды — жестокие, великолепные, безжалостные, а я ничего о них не знаю. Человек отправился навстречу иным мирам, новым цивилизациям, до конца не познав собственной души: ее закоулков, тупиков, бездонных колодцев, плотно заколоченных дверей.

   — Станислав Лем · книга
2. «

   Контакт — означает обмен какими-то сведениями, понятиями, результатами… Но если нечем обмениваться? Если слон не является очень большой бактерией, то океан не может быть очень большим мозгом. С обеих сторон могут, конечно, производиться какие-то действия. В результате одного из них я смотрю сейчас на тебя и пытаюсь тебе объяснить, что ты мне дороже, чем те двенадцать лет, которые я посвятил Солярису, и что я хочу быть с тобой. Может, твоё появление должно быть пыткой, может, услугой, может, микроскопическим исследованием. Выражением дружбы, коварным ударом, может, издевательством? Может быть, всем вместе или — что кажется мне самым правдоподобным — чем-то совсем иным. Но в конце концов разве нас должны занимать намерения наших родителей, как бы они друг от друга ни отличались? Ты можешь сказать, что от этих намерений зависит наше будущее, и с этим я соглашусь. Не могу предвидеть того, что будет. Так же, как ты. Не могу даже обещать тебе, что буду тебя всегда любить. После того, что случилось, я ничему не удивлюсь. Может, завтра ты станешь зелёной медузой? Это от нас не зависит. Но в том, что от нас зависит, будем вместе. Разве этого мало?

   Контакт — означает обмен какими-то сведениями, понятиями, результатами… Но если нечем обмениваться? Если слон не является очень большой бактерией, то океан не может быть очень большим мозгом. С обеих сторон могут, конечно, производиться какие-то действия. В результате одного из них я смотрю сейчас на тебя и пытаюсь тебе объяснить, что ты мне дороже, чем те двенадцать лет, которые я посвятил Солярису, и что я хочу быть с тобой. Может, твоё появление должно быть пыткой, может, услугой, может, микроскопическим исследованием. Выражением дружбы, коварным ударом, может, издевательством? Может быть, всем вместе или — что кажется мне самым правдоподобным — чем-то совсем иным. Но в конце концов разве нас должны занимать намерения наших родителей, как бы они друг от друга ни отличались? Ты можешь сказать, что от этих намерений зависит наше будущее, и с этим я соглашусь. Не могу предвидеть того, что будет. Так же, как ты. Не могу даже обещать тебе, что буду тебя всегда любить. После того, что случилось, я ничему не удивлюсь. Может, завтра ты станешь зелёной медузой? Это от нас не зависит. Но в том, что от нас зависит, будем вместе. Разве этого мало?

   — Станислав Лем · книга
3. «

   Кончается жизнь, но не любовь.

   Кончается жизнь, но не любовь.

   — Станислав Лем · книга
4. «

   – Кельвин, вы делаете ошибку, поддаваясь эмоциональному воздействию одного из них. Ею управляют и если бы она была страшной, вы бы не подпустили её к себе. Но она не страшная. Она всего лишь отражение вашего разума и вы её создаёте. – Но она живая. – Она не человек, постарайтесь это понять. – А как же ваши посетители? Вы их тоже готовы уничтожить без всяких колебаний. Кто они? Где они? Они чувствуют? К ним можно прикоснуться? Они разговаривают? – Мы попали в ситуацию, находящуюся за пределами морали. И всё-таки ваша жена мертва. – Откуда вы знаете? И вы можете с такой уверенностью утверждать то, чего не знаете? – Она копия, она просто подобие. И пытается здесь всё уничтожить. Вы просто больны. Мы ни в коем случае не возьмём её с собой.

   – Кельвин, вы делаете ошибку, поддаваясь эмоциональному воздействию одного из них. Ею управляют и если бы она была страшной, вы бы не подпустили её к себе. Но она не страшная. Она всего лишь отражение вашего разума и вы её создаёте. – Но она живая. – Она не человек, постарайтесь это понять. – А как же ваши посетители? Вы их тоже готовы уничтожить без всяких колебаний. Кто они? Где они? Они чувствуют? К ним можно прикоснуться? Они разговаривают? – Мы попали в ситуацию, находящуюся за пределами морали. И всё-таки ваша жена мертва. – Откуда вы знаете? И вы можете с такой уверенностью утверждать то, чего не знаете? – Она копия, она просто подобие. И пытается здесь всё уничтожить. Вы просто больны. Мы ни в коем случае не возьмём её с собой.

   — Гордон (Gordon) · фильм
5. «

   Правда не зависит от вашей воли.

   Правда не зависит от вашей воли.

   — Станислав Лем · книга
6. «

   Человек, вопреки видимости, не ставит перед собой целей. Их ему навязывает время, в котором он родился, он может им служить или бунтовать против них, но объект служения или бунта дан извне. Чтобы изведать абсолютную свободу поисков цели, он должен бы был остаться один, а это невозможно, поскольку человек, не воспитанный среди людей, не может стать человеком.

   Человек, вопреки видимости, не ставит перед собой целей. Их ему навязывает время, в котором он родился, он может им служить или бунтовать против них, но объект служения или бунта дан извне. Чтобы изведать абсолютную свободу поисков цели, он должен бы был остаться один, а это невозможно, поскольку человек, не воспитанный среди людей, не может стать человеком.

   — Станислав Лем · книга
7. «

   – Мы больше никогда не сможем жить на Земле вместе, Крис. И ты это знаешь. Такое будет невозможно. А это, ну что это за жизнь такая? На самом деле это даже не жизнь. Не знаю, как это вообще можно назвать. – Но ты существуешь. И мне этого достаточно.

   – Мы больше никогда не сможем жить на Земле вместе, Крис. И ты это знаешь. Такое будет невозможно. А это, ну что это за жизнь такая? На самом деле это даже не жизнь. Не знаю, как это вообще можно назвать. – Но ты существуешь. И мне этого достаточно.

   — Рэя (Rheya) · фильм
8. «

   – Чёрт возьми… Я не сплю? – Да. – Как ты сюда попала? Как ты здесь оказалась? – В каком смысле? – Где, по-твоему, ты находишься? Как ты думаешь, где ты сейчас? – Дома. – И где этот дом? – Там, где мы вместе с тобой живём. – А ты помнишь, чтобы мы когда-нибудь были вместе? Ты хоть помнишь, где мы бывали вместе? – У нас в квартире. – Опиши её. – В ней темно. Очень-очень темно. На стенах нет никаких картин, нигде нет никаких фотографий. Даже на холодильнике их нет. Сначала это казалось немного странным. – А ты помнишь, где мы впервые увидели друг друга? – Когда ехали в поезде?... Крис… Я так рада тебя видеть… Я очень тебя люблю… А ты меня больше не любишь? – Мне надо проверить, что с командой. – Нет! Не надо! Не бросай меня, не уходи! – Почему? Почему?... Почему? – Не знаю. Я не знаю. – Всё хорошо, всё хорошо. – Почему ты сидишь там? Можно я сяду рядом с тобой?

   – Чёрт возьми… Я не сплю? – Да. – Как ты сюда попала? Как ты здесь оказалась? – В каком смысле? – Где, по-твоему, ты находишься? Как ты думаешь, где ты сейчас? – Дома. – И где этот дом? – Там, где мы вместе с тобой живём. – А ты помнишь, чтобы мы когда-нибудь были вместе? Ты хоть помнишь, где мы бывали вместе? – У нас в квартире. – Опиши её. – В ней темно. Очень-очень темно. На стенах нет никаких картин, нигде нет никаких фотографий. Даже на холодильнике их нет. Сначала это казалось немного странным. – А ты помнишь, где мы впервые увидели друг друга? – Когда ехали в поезде?... Крис… Я так рада тебя видеть… Я очень тебя люблю… А ты меня больше не любишь? – Мне надо проверить, что с командой. – Нет! Не надо! Не бросай меня, не уходи! – Почему? Почему?... Почему? – Не знаю. Я не знаю. – Всё хорошо, всё хорошо. – Почему ты сидишь там? Можно я сяду рядом с тобой?

   — Крис Кельвин (Chris Kelvin) · фильм
9. «

   – Я каждый раз слышу, как ты отшучиваешься. – Да я знаю, знаю. Прости меня, для меня это очень не легко. Так что… – Может, я делаю что-нибудь не так? – Нет. Нет-нет-нет. Ты здесь ни при чём. Просто, понимаешь… – Если ты всё время будешь отказывать, то через двадцать лет я тебя уже не буду об этом просить. – А что, я буду уже старой?

   – Я каждый раз слышу, как ты отшучиваешься. – Да я знаю, знаю. Прости меня, для меня это очень не легко. Так что… – Может, я делаю что-нибудь не так? – Нет. Нет-нет-нет. Ты здесь ни при чём. Просто, понимаешь… – Если ты всё время будешь отказывать, то через двадцать лет я тебя уже не буду об этом просить. – А что, я буду уже старой?

   — Крис Кельвин (Chris Kelvin) · фильм
10. «

    – Разве ты не понимаешь, я пришла к тебе из твоей памяти. В том-то всё и дело. Я не настоящий человек и ты сам управляешь мной из своей памяти. Так что если ты думаешь, что что-то неправильно, то я заранее знаю, что мне делать. Я покончила с собой, поэтому ты и помнишь меня. И мой голос так звучит, потому, что ты его тоже помнишь. – Я не верю, что всё наше прошлое было заранее предопределено. По-моему, мы можем выбирать, как нам жить. В тот день, когда я ушёл и ты сказала, что не сделаешь этого, я не слышал тебя потому, что был злой. Теперь у меня есть шанс исправить свою ошибку и ты должна мне в этом помочь. – Но я на самом деле не Рэя. – Я ничего не хочу знать. Я просто вижу тебя и всё.

    – Разве ты не понимаешь, я пришла к тебе из твоей памяти. В том-то всё и дело. Я не настоящий человек и ты сам управляешь мной из своей памяти. Так что если ты думаешь, что что-то неправильно, то я заранее знаю, что мне делать. Я покончила с собой, поэтому ты и помнишь меня. И мой голос так звучит, потому, что ты его тоже помнишь. – Я не верю, что всё наше прошлое было заранее предопределено. По-моему, мы можем выбирать, как нам жить. В тот день, когда я ушёл и ты сказала, что не сделаешь этого, я не слышал тебя потому, что был злой. Теперь у меня есть шанс исправить свою ошибку и ты должна мне в этом помочь. – Но я на самом деле не Рэя. – Я ничего не хочу знать. Я просто вижу тебя и всё.

    — Рэя (Rheya) · фильм
11. «

    Каждое уравнение можно выразить языком высшей геометрии и построить эквивалентное ему геометрическое тело.

    Каждое уравнение можно выразить языком высшей геометрии и построить эквивалентное ему геометрическое тело.

    — Станислав Лем · книга
12. «

    ... Я смотрю сейчас на тебя и пытаюсь тебе объяснить, что ты мне дороже, чем те двенадцать лет, которые я посвятил Солярису, и что я хочу быть с тобой. Может, твое появление должно быть пыткой, может, услугой, может, микроскопическим исследованием. Выражением дружбы, коварным ударом, может, издевательством? Может быть, всем вместе или — что кажется мне самым правдоподобным — чем-то совсем иным. Но в конце концов разве нас должны занимать намерения наших родителей, как бы они друг от друга ни отличались? Ты можешь сказать, что от этих намерений зависит наше будущее, и с этим я соглашусь. Не могу предвидеть того, что будет. Так же, как ты. Не могу даже обещать тебе, что буду тебя всегда любить. После того, что случилось, я ничему не удивлюсь. Может, завтра ты станешь зеленой медузой? Это от нас не зависит. Но в том, что от нас зависит, будем вместе. Разве этого мало?

    ... Я смотрю сейчас на тебя и пытаюсь тебе объяснить, что ты мне дороже, чем те двенадцать лет, которые я посвятил Солярису, и что я хочу быть с тобой. Может, твое появление должно быть пыткой, может, услугой, может, микроскопическим исследованием. Выражением дружбы, коварным ударом, может, издевательством? Может быть, всем вместе или — что кажется мне самым правдоподобным — чем-то совсем иным. Но в конце концов разве нас должны занимать намерения наших родителей, как бы они друг от друга ни отличались? Ты можешь сказать, что от этих намерений зависит наше будущее, и с этим я соглашусь. Не могу предвидеть того, что будет. Так же, как ты. Не могу даже обещать тебе, что буду тебя всегда любить. После того, что случилось, я ничему не удивлюсь. Может, завтра ты станешь зеленой медузой? Это от нас не зависит. Но в том, что от нас зависит, будем вместе. Разве этого мало?

    — Станислав Лем · книга
13. «

    Я повторил эту игру, и снова, как сто лет назад, какая-то очередная волна равнодушно откатилась, будто насытившись новыми впечатлениями. Я знал, что пробуждения её «любопытства» пришлось бы ждать несколько часов. Я снова сел, но это зрелище, хорошо известное мне теоретически, что-то во мне изменило. Теория не могла, не сумела заменить реального ощущения.

    Я повторил эту игру, и снова, как сто лет назад, какая-то очередная волна равнодушно откатилась, будто насытившись новыми впечатлениями. Я знал, что пробуждения её «любопытства» пришлось бы ждать несколько часов. Я снова сел, но это зрелище, хорошо известное мне теоретически, что-то во мне изменило. Теория не могла, не сумела заменить реального ощущения.

    — Станислав Лем · книга
14. «

    Каждой науке всегда сопутствует какая-нибудь псевдонаука, ее дикое преломление в умах определенного типа; астрономия карикатурным образом отражается в астрологии, как химия — когда-то в алхимии.

    Каждой науке всегда сопутствует какая-нибудь псевдонаука, ее дикое преломление в умах определенного типа; астрономия карикатурным образом отражается в астрологии, как химия — когда-то в алхимии.

    — Станислав Лем · книга
15. «

    Я просыпался с парадоксальным ощущением, что явью, настоящей явью был именно сон, а то, что я вижу, открыв глаза, — это только какие-то высохшие тени.

    Я просыпался с парадоксальным ощущением, что явью, настоящей явью был именно сон, а то, что я вижу, открыв глаза, — это только какие-то высохшие тени.

    — Станислав Лем · книга
16. «

    Если она потом исчезнет, значит, я хотел этого. Значит, я убил её.

    Если она потом исчезнет, значит, я хотел этого. Значит, я убил её.

    — Станислав Лем · книга
17. «

    Я наклонился над ней и приподнял короткий рукав платья. Над похожей на цветок меткой от прививки оспы краснел маленький след укола. Хотя я не ожидал этого (так как все еще инстинктивно пытался найти обрывки логики в невозможном), мне стало не по себе. Я дотронулся пальцем до ранки, которая снилась мне годами, так что я просыпался со стоном на растерзанной постели, всегда в одной и той же позе — скорчившись так, как лежала она, когда я нашел ее уже холодной. Наверное, во сне я пытался сделать то же, что она, словно хотел вымолить прощение или быть вместе с ней в те последние минуты, когда она уже почувствовала действие укола и должна была испугаться. Она боялась даже обычной царапины, совершенно не выносила ни боли, ни вида крови и вот теперь сделала такую страшную вещь, оставив пять слов на открытке, адресованной мне. Открытка была у меня в бумажнике, я носил ее при себе постоянно, замусоленную, порванную на сгибах, и не имел мужества с ней расстаться, тысячу раз возвращаясь к моменту, когда она ее писала, и к тому, что она тогда должна была чувствовать. Я уговаривал себя, что она хотела сделать это в шутку и напугать меня и только доза случайно оказалась слишком большой. Друзья убеждали меня, что все было именно так или что это было мгновенное решение, вызванное депрессией, внезапной депрессией. Но они ведь не знали… За пять дней до того я сказал ей все и, чтобы задеть ее еще больше, стал собирать вещи. А она, когда я упаковывался, спросила очень спокойно: «Ты понимаешь, что это значит?..» Я сделал вид, что не понимаю, хотя отлично понимал. Я считал ее трусихой и сказал ей об этом, а теперь она лежала поперек кровати и смотрела на меня внимательно, как будто не знала, что я ее убил.

    Я наклонился над ней и приподнял короткий рукав платья. Над похожей на цветок меткой от прививки оспы краснел маленький след укола. Хотя я не ожидал этого (так как все еще инстинктивно пытался найти обрывки логики в невозможном), мне стало не по себе. Я дотронулся пальцем до ранки, которая снилась мне годами, так что я просыпался со стоном на растерзанной постели, всегда в одной и той же позе — скорчившись так, как лежала она, когда я нашел ее уже холодной. Наверное, во сне я пытался сделать то же, что она, словно хотел вымолить прощение или быть вместе с ней в те последние минуты, когда она уже почувствовала действие укола и должна была испугаться. Она боялась даже обычной царапины, совершенно не выносила ни боли, ни вида крови и вот теперь сделала такую страшную вещь, оставив пять слов на открытке, адресованной мне. Открытка была у меня в бумажнике, я носил ее при себе постоянно, замусоленную, порванную на сгибах, и не имел мужества с ней расстаться, тысячу раз возвращаясь к моменту, когда она ее писала, и к тому, что она тогда должна была чувствовать. Я уговаривал себя, что она хотела сделать это в шутку и напугать меня и только доза случайно оказалась слишком большой. Друзья убеждали меня, что все было именно так или что это было мгновенное решение, вызванное депрессией, внезапной депрессией. Но они ведь не знали… За пять дней до того я сказал ей все и, чтобы задеть ее еще больше, стал собирать вещи. А она, когда я упаковывался, спросила очень спокойно: «Ты понимаешь, что это значит?..» Я сделал вид, что не понимаю, хотя отлично понимал. Я считал ее трусихой и сказал ей об этом, а теперь она лежала поперек кровати и смотрела на меня внимательно, как будто не знала, что я ее убил.

    — Станислав Лем · книга
18. «

    Но у меня не было дома. Земля? Я думал об огромных, шумных, многолюдных городах, в которых я потеряюсь, исчезну, как могу исчезнуть, если бы не остановился и бросился в Океан, тяжело вздымающийся в темноте. Я утону в толпе. Буду неразговорчив, внимателен, и потому меня станут ценить в обществе, у меня появится много знакомых, даже приятелей, будут женщины, а может, только одна женщина. Какое-то время я стану заставлять себя улыбаться, кланяться, вставать, производить тысячу мелких действий, из которых складывается земная жизнь, пока не привыкну. Появятся новые увлечения, новые занятия, но ничто уже не захватит меня целиком. Никто и ничто. Возможно, ночью я буду смотреть туда, где на небе скопление космической пыли черной завесой скрывает сияние двух солнц, вспоминать все, даже то, о чем я сейчас думаю, вспоминать со снисходительной улыбкой, в которой будет немного горечи и превосходство, мои безумства и надежды... Но ни у кого не будет права меня осудить.

    Но у меня не было дома. Земля? Я думал об огромных, шумных, многолюдных городах, в которых я потеряюсь, исчезну, как могу исчезнуть, если бы не остановился и бросился в Океан, тяжело вздымающийся в темноте. Я утону в толпе. Буду неразговорчив, внимателен, и потому меня станут ценить в обществе, у меня появится много знакомых, даже приятелей, будут женщины, а может, только одна женщина. Какое-то время я стану заставлять себя улыбаться, кланяться, вставать, производить тысячу мелких действий, из которых складывается земная жизнь, пока не привыкну. Появятся новые увлечения, новые занятия, но ничто уже не захватит меня целиком. Никто и ничто. Возможно, ночью я буду смотреть туда, где на небе скопление космической пыли черной завесой скрывает сияние двух солнц, вспоминать все, даже то, о чем я сейчас думаю, вспоминать со снисходительной улыбкой, в которой будет немного горечи и превосходство, мои безумства и надежды... Но ни у кого не будет права меня осудить.

    — Станислав Лем · книга
19. «

    Я говорю о боге, чьё несовершенство не является следствием простодушия создавших его людей, а представляет собой его существеннейшее имманентное свойство. Это должен быть бог ограниченный в своём всеведении и всемогуществе, который ошибочно предвидит будущее своих творений, которого развитие предопределённых им самим явлений может привести в ужас. Это бог… увечный, который желает всегда больше, чем может, и не сразу это осознаёт. Он сконструировал часы, но не время, которое они измеряют. Системы или механизмы, служащие для определённых целей, но они переросли эти цели и изменили им. И сотворил бесконечность, которая из меры его могущества, какой она должна была быть, превратилась в меру его безграничного поражения. <...> Это единственный бог, в которого я был бы склонен поверить, чья мука не есть искупление, никого не спасает, ничему не служит, она просто есть.

    Я говорю о боге, чьё несовершенство не является следствием простодушия создавших его людей, а представляет собой его существеннейшее имманентное свойство. Это должен быть бог ограниченный в своём всеведении и всемогуществе, который ошибочно предвидит будущее своих творений, которого развитие предопределённых им самим явлений может привести в ужас. Это бог… увечный, который желает всегда больше, чем может, и не сразу это осознаёт. Он сконструировал часы, но не время, которое они измеряют. Системы или механизмы, служащие для определённых целей, но они переросли эти цели и изменили им. И сотворил бесконечность, которая из меры его могущества, какой она должна была быть, превратилась в меру его безграничного поражения. <...> Это единственный бог, в которого я был бы склонен поверить, чья мука не есть искупление, никого не спасает, ничему не служит, она просто есть.

    — Станислав Лем · книга
20. «

    – Ты до сих пор считаешь, что человек был создан Богом? Это всё касается всех нас. Даже мир, в котором мы живём, — это мир человека. Он изобретает, создаёт. – Нет, я говорю о высшей форме разума. – Нет-нет. Давай остановимся на этом. Ты опять приписываешь человеку высшие качества. Ты описываешь характеристики человека, будто бы они и не человеческие. Вы согласны? – Конечно. – Хорошо, что мы поняли друг друга. Нужно признать, что нам нужно время, чтобы узнать Вселенную. Наше существование неизбежность, и в этом нет никакой тайны, как и существование деревьев или акул. Существуют математические теории, вот и всё. – А как можно объяснить принцип, что из всех созданий на Земле только мы можем размышлять о жизни и смерти? – Этого нельзя объяснить. Это происходит само по себе. – Тогда, может быть, стоит на это поглядеть с точки зрения религии? – Не стоит так углубляться.

    – Ты до сих пор считаешь, что человек был создан Богом? Это всё касается всех нас. Даже мир, в котором мы живём, — это мир человека. Он изобретает, создаёт. – Нет, я говорю о высшей форме разума. – Нет-нет. Давай остановимся на этом. Ты опять приписываешь человеку высшие качества. Ты описываешь характеристики человека, будто бы они и не человеческие. Вы согласны? – Конечно. – Хорошо, что мы поняли друг друга. Нужно признать, что нам нужно время, чтобы узнать Вселенную. Наше существование неизбежность, и в этом нет никакой тайны, как и существование деревьев или акул. Существуют математические теории, вот и всё. – А как можно объяснить принцип, что из всех созданий на Земле только мы можем размышлять о жизни и смерти? – Этого нельзя объяснить. Это происходит само по себе. – Тогда, может быть, стоит на это поглядеть с точки зрения религии? – Не стоит так углубляться.

    — Крис Кельвин (Chris Kelvin) · фильм