11 цитат персонажа «Павлуша Завгородний», которые стоит перечитать

11 цитат персонажа «Павлуша Завгородний» в одной подборке. Листайте и выбирайте своё.

1. «

   ... На другой день наша с Явой дружба была скреплена ещё больше. Скажем так, кровью. Потому что дед Салимон поделился впечатлениями о фараонской пирамиде с нашими родителями. И родители наши сделали нам четыреста двадцать восьмое серьёзное предупреждение по тому месту, про которое при девочках не говорят. Делая предупреждение, родители приговаривали: — А вот Стёпа! Стёпа не такой! Стёпы там не было! А? Не было ведь? Мы стискивали зубы и молчали. Мы никого не выдали. Никого! Пускай говорят про Стёпу! Пускай! А я всё равно знал, кто такой Стёпа, кто такой Антончик, а кто такой — Ява! Так что, спрашивается, разве мог я сам поехать в лагерь к морю после этого?! Ни за что. Ни за что и никогда! Дружба! Великое это слово — дружба! Наверно, величайшее из всех слов людских. Ради дружбы люди идут на пытки, садятся в тюрьму, даже жизнь отдают...

   ... На другой день наша с Явой дружба была скреплена ещё больше. Скажем так, кровью. Потому что дед Салимон поделился впечатлениями о фараонской пирамиде с нашими родителями. И родители наши сделали нам четыреста двадцать восьмое серьёзное предупреждение по тому месту, про которое при девочках не говорят. Делая предупреждение, родители приговаривали: — А вот Стёпа! Стёпа не такой! Стёпы там не было! А? Не было ведь? Мы стискивали зубы и молчали. Мы никого не выдали. Никого! Пускай говорят про Стёпу! Пускай! А я всё равно знал, кто такой Стёпа, кто такой Антончик, а кто такой — Ява! Так что, спрашивается, разве мог я сам поехать в лагерь к морю после этого?! Ни за что. Ни за что и никогда! Дружба! Великое это слово — дружба! Наверно, величайшее из всех слов людских. Ради дружбы люди идут на пытки, садятся в тюрьму, даже жизнь отдают...

   — Всеволод Нестайко · книга
2. «

   Ну всё! Гибель! Сейчас дед подбежит, увидит, что мы натворили, увидит эту гору разбитых арбузов, размахнётся и — палкой мне по кумполу. И будет на один разбитый арбуз больше. Будет мне гробница... Пирамида...

   Ну всё! Гибель! Сейчас дед подбежит, увидит, что мы натворили, увидит эту гору разбитых арбузов, размахнётся и — палкой мне по кумполу. И будет на один разбитый арбуз больше. Будет мне гробница... Пирамида...

   — Всеволод Нестайко · книга
3. «

   — Да плюнь ты, Ява! Плюнь, я тебе говорю! Ну, подумаешь — переэкзаменовка! У миллионов людей были переэкзаменовки. И ничего. Вот у князя Владимира, говорят, тоже была в детстве переэкзаменовка. По истории... А какой ему памятник на Владимирской горке в Киеве отгрохали! — Не ври! У Владимира не было. — Было, было, — резво заговорил я, радуясь, что Ява хотя бы отозвался на мою шутку. — А как не было, так могло быть. Подумаешь! А у Пушкина точно было. Он же такое отчебучивал...

   — Да плюнь ты, Ява! Плюнь, я тебе говорю! Ну, подумаешь — переэкзаменовка! У миллионов людей были переэкзаменовки. И ничего. Вот у князя Владимира, говорят, тоже была в детстве переэкзаменовка. По истории... А какой ему памятник на Владимирской горке в Киеве отгрохали! — Не ври! У Владимира не было. — Было, было, — резво заговорил я, радуясь, что Ява хотя бы отозвался на мою шутку. — А как не было, так могло быть. Подумаешь! А у Пушкина точно было. Он же такое отчебучивал...

   — Всеволод Нестайко · книга
4. «

   Степана мы не любили. Он каждый день чистил зубы, делал зарядку и вообще был свинья. Словом, он был тем, что называется «образцовый ученик»: учился на одни пятёрки, вёл себя в школе безупречно, не хулиганил, не бил окон, не обмакивал косу девочки, что сидит впереди, в чернила, не поджигал на уроке «жабку» из киноленты... И этим всем очень нас подводил.

   Степана мы не любили. Он каждый день чистил зубы, делал зарядку и вообще был свинья. Словом, он был тем, что называется «образцовый ученик»: учился на одни пятёрки, вёл себя в школе безупречно, не хулиганил, не бил окон, не обмакивал косу девочки, что сидит впереди, в чернила, не поджигал на уроке «жабку» из киноленты... И этим всем очень нас подводил.

   — Всеволод Нестайко · книга
5. «

   Честно говоря, по-моему, взрослым она [водка] тоже не по вкусу (как они кривятся, когда пьют!). Просто эти взрослые — такие же, как дети: им неудобно друг перед другом, они хотя показать, что они взрослые, ну и...

   Честно говоря, по-моему, взрослым она [водка] тоже не по вкусу (как они кривятся, когда пьют!). Просто эти взрослые — такие же, как дети: им неудобно друг перед другом, они хотя показать, что они взрослые, ну и...

   — Всеволод Нестайко · книга
6. «

   Слушай, может, ты не кукурузу, может, ты пуговицу посадил, чтоб штаны выросли?

   Слушай, может, ты не кукурузу, может, ты пуговицу посадил, чтоб штаны выросли?

   — Всеволод Нестайко · книга
7. «

   Если бы в этот вечер какой-то злодей забрёл в наше село, он мог бы спокойненько, не прячась, подряд выносить всё из домов и, не торопясь, грузить на воз или что там у него ещё было бы... Дома не только ни души не осталось — даже собаки сбежались со всего села к клубу и устроили тут свои собачьи вечерницы. Да что там говорить, когда даже стосемилетняя баба Трындычка, прапращурка нашего зоотехника Ивана Свиридовича, про которую дед Салимон говорил, что она «уже начала второй вираж», что у неё скоро снова будут резаться зубы и что она никогда не умрёт; к которой приезжали аж из Киева, чтобы узнать, чего это она так долго живёт (а мы с Явой точно знали: из-за того, что она полынь — божье дерево — ест, мы сами видели; мы и сами пробовали ту полынь есть, но на второй день бросили — горькое; пусть, может, как постареем, тогда... А то и совсем не надо нам такого горького невкусного долголетия...); баба Трындычка, которая уже тридцать лет не выходила со двора, никогда не была в кино и не то что в клуб, а и в церковь уже не ходила — вот эта самая Трындычка и то приплелась на наш спектакль. — О! Я же вам говорил! — на весь зал радостно крикнул дед Салимон. — Уже ходить учится. Скоро и плясать будет... За это баба Трындычка под общий хохот молча огрела деда Салимона костылём по спине.

   Если бы в этот вечер какой-то злодей забрёл в наше село, он мог бы спокойненько, не прячась, подряд выносить всё из домов и, не торопясь, грузить на воз или что там у него ещё было бы... Дома не только ни души не осталось — даже собаки сбежались со всего села к клубу и устроили тут свои собачьи вечерницы. Да что там говорить, когда даже стосемилетняя баба Трындычка, прапращурка нашего зоотехника Ивана Свиридовича, про которую дед Салимон говорил, что она «уже начала второй вираж», что у неё скоро снова будут резаться зубы и что она никогда не умрёт; к которой приезжали аж из Киева, чтобы узнать, чего это она так долго живёт (а мы с Явой точно знали: из-за того, что она полынь — божье дерево — ест, мы сами видели; мы и сами пробовали ту полынь есть, но на второй день бросили — горькое; пусть, может, как постареем, тогда... А то и совсем не надо нам такого горького невкусного долголетия...); баба Трындычка, которая уже тридцать лет не выходила со двора, никогда не была в кино и не то что в клуб, а и в церковь уже не ходила — вот эта самая Трындычка и то приплелась на наш спектакль. — О! Я же вам говорил! — на весь зал радостно крикнул дед Салимон. — Уже ходить учится. Скоро и плясать будет... За это баба Трындычка под общий хохот молча огрела деда Салимона костылём по спине.

   — Всеволод Нестайко · книга
8. «

   — Вот артисты! — так прямо и говорил про нас дед Салимон. А он знал толк в этом деле. Он когда-то, когда служил в армии, играл в духовом оркестре. На самой большой трубе, которая называется бас-геликон. Она и сейчас лежит у него на чердаке, похожая на великанскую улитку. На праздники, когда дед Салимон выпьет «по третьей», он иногда даёт концерт — бубукает в свою трубу. Старые бабы говорят, что это очень похоже на архангельский глас, и крестятся. Самый большой успех игра деда имеет у наших сельских собак. Они увлечённо лают до самой ночи. Нет, раз дед Салимон сказал, что мы артисты — никаких сомнений не было.

   — Вот артисты! — так прямо и говорил про нас дед Салимон. А он знал толк в этом деле. Он когда-то, когда служил в армии, играл в духовом оркестре. На самой большой трубе, которая называется бас-геликон. Она и сейчас лежит у него на чердаке, похожая на великанскую улитку. На праздники, когда дед Салимон выпьет «по третьей», он иногда даёт концерт — бубукает в свою трубу. Старые бабы говорят, что это очень похоже на архангельский глас, и крестятся. Самый большой успех игра деда имеет у наших сельских собак. Они увлечённо лают до самой ночи. Нет, раз дед Салимон сказал, что мы артисты — никаких сомнений не было.

   — Всеволод Нестайко · книга
9. «

   Космонавты летают в бескрайнем небе, среди звёзд, за сотни километров от земли — и ничего. А мы в кукурузе заблудились. Кино!

   Космонавты летают в бескрайнем небе, среди звёзд, за сотни километров от земли — и ничего. А мы в кукурузе заблудились. Кино!

   — Всеволод Нестайко · книга
10. «

    Я бежал рядом с Явой нога в ногу, будто мы были одним механизмом. И мне казалось, что сердца наши тоже бьются, как одно сердце. Мне было очень хорошо! Наверно, так себя чувствуют настоящие друзья-солдаты, когда плечом к плечу идут в атаку. Вот так бежал бы и бежал на край света. Нет ничего в мире лучше дружбы!

    Я бежал рядом с Явой нога в ногу, будто мы были одним механизмом. И мне казалось, что сердца наши тоже бьются, как одно сердце. Мне было очень хорошо! Наверно, так себя чувствуют настоящие друзья-солдаты, когда плечом к плечу идут в атаку. Вот так бежал бы и бежал на край света. Нет ничего в мире лучше дружбы!

    — Всеволод Нестайко · книга
11. «

    Зрители!... Ох, зрители! Гром на вашу голову! Ещё совсем недавно были такие милые, такие близкие хорошие люди, которые всегда могли помочь, посочувствовать, поддержать. Николай Иванович, дед Варава, дед Салимон, заведующий клубом Андрей Кекало, тётя Анна, баба Маруся, Гриша Чучеренко, папа, мама. Они за тебя в огонь и в воду — куда хочешь! А теперь... Даже родная мама теперь не мама, а зритель.

    Зрители!... Ох, зрители! Гром на вашу голову! Ещё совсем недавно были такие милые, такие близкие хорошие люди, которые всегда могли помочь, посочувствовать, поддержать. Николай Иванович, дед Варава, дед Салимон, заведующий клубом Андрей Кекало, тётя Анна, баба Маруся, Гриша Чучеренко, папа, мама. Они за тебя в огонь и в воду — куда хочешь! А теперь... Даже родная мама теперь не мама, а зритель.

    — Всеволод Нестайко · книга