... у нас тут солнце, цветы, травы... мы можем играть, бегать... а они всегда лежат там в темноте, как ночью, в толстых и холодных железных ящиках; дедушки и бабушки все старые, а дядя еще молодой... — А зачем он себя застрелил? — Он был очень влюблен, а когда очень влюблен, всегда стреляют себя...
Все мы в детстве верим в свою неординарность. Именно нам предназначены удивительные приключения и древние клады, прекрасные принцессы и страшные чудовища. Может, это и к лучшему, что мы так быстро забываем детские мечты. Иначе не все нашли бы в себе силы жить.
Я не скучаю по детству, но мне не хватает своего тогдашнего умения наслаждаться малым, даже когда рушится то, что внушительнее по значению и больше. Я не мог управлять миром, в котором жил, не мог отрешиться от вещей, людей и событий, причиняющих боль, но я черпал радость в том, что приносило мне счастье.
В детстве мы все словно ходим по воде, по обманчиво гладкой и плотной поверхности озера, и нам знакомо то странное чувство, что в любую секунду можно вспороть эту гладь и уйти в глубину, затаиться там и исчезнуть для всех так, словно тебя никогда и не было.
Как ни был я смущен отсутствием мальчишеской сноровки, а также школьной премудрости, мне была неизмеримо тяжелее другая мысль: то, что я знал, отдаляло меня от моих товарищей куда больше, чем то, чего я не знал.
— Помнишь, как мы были детьми? — Помню, – сказал я. — А нельзя нам опять стать детьми? Я покачал головой и улыбнулся. — Вряд ли, слишком много всего произошло.
Я б не рисовал танки и взрывы, Этому позже они меня научат. Я б нарисовал большое солнце, Чтобы каждому достался хотя бы маленький лучик. Дай мне снова стать этим мальчиком, Чтобы рисовать все что с нами должно случиться. Я бы уберёг вас от страха и боли, Так часто коверкающих наши лица.