26 цитат Александра Гениса: от иронии до философии

Подборка из 26 цитат Александра Гениса: от иронии до философии. Листайте и выбирайте своё.

1. «

   Писатели предыдущего поколения говорили о том, как идеи меняют мир. Довлатов писал о том, как идеи не меняют мир — и идей нет, и меняться нечему.

   Писатели предыдущего поколения говорили о том, как идеи меняют мир. Довлатов писал о том, как идеи не меняют мир — и идей нет, и меняться нечему.

   — Довлатов и окрестности · книга
2. «

   Правильно выдранная цитата в чужих устах звучит лучше, чем в авторских.

   Правильно выдранная цитата в чужих устах звучит лучше, чем в авторских.

   — Уроки чтения. Камасутра книжника · книга
3. «

   Даже когда жизнь ужасна, мир прекрасен.

   Даже когда жизнь ужасна, мир прекрасен.
4. «

   Счастливые дни — те, что мы прожили, не заметив.

   Счастливые дни — те, что мы прожили, не заметив.
5. «

   Обмен мнениями полезен только тогда, когда можешь переубедить себя, а не другого. С этой точки зрения Довлатов был худшим из всех возможных собеседников. Он и сам не рассуждал, и другим не давал: при нем всякая концепция стыла на губах, как бараний жир.

   Обмен мнениями полезен только тогда, когда можешь переубедить себя, а не другого. С этой точки зрения Довлатов был худшим из всех возможных собеседников. Он и сам не рассуждал, и другим не давал: при нем всякая концепция стыла на губах, как бараний жир.

   — Довлатов и окрестности · книга
6. «

   Ритуал — это игра в порядок. Его нерушимость держится на необязательности. Он лишен смысла, но полон значения.

   Ритуал — это игра в порядок. Его нерушимость держится на необязательности. Он лишен смысла, но полон значения.

   — Когда дерево было богом · книга
7. «

   Судить о крепостном праве по Радищеву, — наверное, то же самое, что оценивать античное рабство по «Спартаку».

   Судить о крепостном праве по Радищеву, — наверное, то же самое, что оценивать античное рабство по «Спартаку».

   — Петр Вайль · книга
8. «

   У Эраста в повести нет дел, кроме любви. И тут Карамзин постулирует очередную заповедь русской литературы — целомудрие. Вот как описано падение Лизы: «Эраст чувствует в себе трепет — Лиза также, не зная отчего — не зная, что с нею делается... Ах, Лиза, Лиза! Где ангел — хранитель твой? Где твоя невинность?» В самом рискованном месте — одна пунктуация: тире, многоточие, восклицательные знаки. И этому приему было суждено долголетие. Эротика в нашей литературе, за редкими исключениями (бунинские «Тёмные аллеи»), была книжной, головной. Высокая словесность описывала только любовь, оставляя секс анекдотам. Об этом напишет Бродский: «Любовь как акт лишена глагола». Из-за этого появятся Лимонов и многие другие, пытающиеся этот глагол найти. Но не так-то просто побороть традицию любовных описаний при помощи знаков препинания, если она родилась ещё в 1792 году.

   У Эраста в повести нет дел, кроме любви. И тут Карамзин постулирует очередную заповедь русской литературы — целомудрие. Вот как описано падение Лизы: «Эраст чувствует в себе трепет — Лиза также, не зная отчего — не зная, что с нею делается... Ах, Лиза, Лиза! Где ангел — хранитель твой? Где твоя невинность?» В самом рискованном месте — одна пунктуация: тире, многоточие, восклицательные знаки. И этому приему было суждено долголетие. Эротика в нашей литературе, за редкими исключениями (бунинские «Тёмные аллеи»), была книжной, головной. Высокая словесность описывала только любовь, оставляя секс анекдотам. Об этом напишет Бродский: «Любовь как акт лишена глагола». Из-за этого появятся Лимонов и многие другие, пытающиеся этот глагол найти. Но не так-то просто побороть традицию любовных описаний при помощи знаков препинания, если она родилась ещё в 1792 году.

   — Петр Вайль · книга
9. «

   Американcкие пcихологи провели опыт: не подозревающим подвоха людям читали выбранные наугад цифры. Вcе учаcтники экcперимента немедленно обнаруживали в перечне заведомо не cущеcтвовавшие в нем закономерноcти — они их cебе проcто придумали.

   Американcкие пcихологи провели опыт: не подозревающим подвоха людям читали выбранные наугад цифры. Вcе учаcтники экcперимента немедленно обнаруживали в перечне заведомо не cущеcтвовавшие в нем закономерноcти — они их cебе проcто придумали.
10. «

    Мы растем вместе с книгами – они растут в нас. И когда-то настает пора бунта против вложенного еще в детстве отношения к классике.

    Мы растем вместе с книгами – они растут в нас. И когда-то настает пора бунта против вложенного еще в детстве отношения к классике.

    — Петр Вайль · книга
11. «

    Самое странное в сновидении — не то, что в нем происходит, а с кем. Во сне субъект лишается центра самоидентификации. Это значит, что мы перестаем быть только самим собой. Сквозь истонченное дремой Я просвечивают чужие лица и посторонние обстоятельства. Осчастливленные ветренностью, мы бездумно сливаемся и делимся, как амебы. При этом во сне мы перестаем считаться со всеми грамматическими категориями, включая одушевленность — как на картинах Дали, где вещи совокупляются без смысла и порядка: швейная машинка с зонтиком.

    Самое странное в сновидении — не то, что в нем происходит, а с кем. Во сне субъект лишается центра самоидентификации. Это значит, что мы перестаем быть только самим собой. Сквозь истонченное дремой Я просвечивают чужие лица и посторонние обстоятельства. Осчастливленные ветренностью, мы бездумно сливаемся и делимся, как амебы. При этом во сне мы перестаем считаться со всеми грамматическими категориями, включая одушевленность — как на картинах Дали, где вещи совокупляются без смысла и порядка: швейная машинка с зонтиком.

    — Тени в Нью-Йорке · книга
12. «

    При этом Радищев тоже пытался быть смешным и легкомысленным <...>, но его душил обличительский и реформаторский пафос. Он хотел одновременно писать тонкую, изящную, остроумную прозу и приносить пользу отечеству, бичуя пороки и воспевая добродетели. За смешение жанров Радищеву дали десять лет.

    При этом Радищев тоже пытался быть смешным и легкомысленным <...>, но его душил обличительский и реформаторский пафос. Он хотел одновременно писать тонкую, изящную, остроумную прозу и приносить пользу отечеству, бичуя пороки и воспевая добродетели. За смешение жанров Радищеву дали десять лет.

    — Петр Вайль · книга
13. «

    Зачем нужны книги, если они не отличаются от жизни? Словесность для того и существует, чтобы сгущать речь в поэзию. Вся литература — стихи, включая прозу.

    Зачем нужны книги, если они не отличаются от жизни? Словесность для того и существует, чтобы сгущать речь в поэзию. Вся литература — стихи, включая прозу.

    — Уроки чтения. Камасутра книжника · книга
14. «

    Чтение есть частное, портативное, общедоступное, каждодневное счастье — для всех и даром.

    Чтение есть частное, портативное, общедоступное, каждодневное счастье — для всех и даром.

    — Уроки чтения. Камасутра книжника · книга
15. «

    Всё известно про роман, и на самом деле читать его совершенно не обязательно: и без того он с нами в виде бесчисленных словесных, образных, идейных цитат. Русский человек с малолетства знает, что чем меньше женщину мы любим, тем легче нравимся мы ей. У нас у всех дядя честных правил, даже если дяди нет. Однако при всей сугубой индивидуальности подхода к феномену «Онегина» существует всё же единый схематичный его образ. Опять-таки — как с женой. Нет и не может быть определённых рекомендаций, но приблизительно известен образ идеальной супруги: хранит верность, вкусно готовит, не ругается. Так же имеется обобщенный образ великого романа. «Евгений Онегин» — это красивые люди, красивые чувства, красивая жизнь. Подобно тому как Татьяна «влюблялася в обманы и Ричардсона и Руссо», Россия была покорена обманом Пушкина. Кровь и горе разливаются по сюжету «Онегина», а мы ничего не замечаем. Поруганные чувства, разбитые сердца, замужество без любви, безвременная смерть. Это — полноценная трагедия. Но ничего, кроме блаженной улыбки, не появляется при первых же звуках мажорной онегинской строфы.

    Всё известно про роман, и на самом деле читать его совершенно не обязательно: и без того он с нами в виде бесчисленных словесных, образных, идейных цитат. Русский человек с малолетства знает, что чем меньше женщину мы любим, тем легче нравимся мы ей. У нас у всех дядя честных правил, даже если дяди нет. Однако при всей сугубой индивидуальности подхода к феномену «Онегина» существует всё же единый схематичный его образ. Опять-таки — как с женой. Нет и не может быть определённых рекомендаций, но приблизительно известен образ идеальной супруги: хранит верность, вкусно готовит, не ругается. Так же имеется обобщенный образ великого романа. «Евгений Онегин» — это красивые люди, красивые чувства, красивая жизнь. Подобно тому как Татьяна «влюблялася в обманы и Ричардсона и Руссо», Россия была покорена обманом Пушкина. Кровь и горе разливаются по сюжету «Онегина», а мы ничего не замечаем. Поруганные чувства, разбитые сердца, замужество без любви, безвременная смерть. Это — полноценная трагедия. Но ничего, кроме блаженной улыбки, не появляется при первых же звуках мажорной онегинской строфы.

    — Петр Вайль · книга
16. «

    Радищев — не писатель, он — родоначальник и основоположник. С него начинается длинная цепочка российского диссидентства. Радищев родил декабристов, декабристы — Герцена, тот разбудил Ленина, Ленин — Сталина, Сталин — Хрущева, от которого произошёл академик Сахаров.

    Радищев — не писатель, он — родоначальник и основоположник. С него начинается длинная цепочка российского диссидентства. Радищев родил декабристов, декабристы — Герцена, тот разбудил Ленина, Ленин — Сталина, Сталин — Хрущева, от которого произошёл академик Сахаров.

    — Петр Вайль · книга
17. «

    Чтению учат как всему остальному: осваивая азбуку, исследуя связи, понимая цели и оценивая средства, но главное — ставя себя на место автора. Чтобы стать хорошим читателем, надо быть писателем, или — хотя бы — побыть с ним.

    Чтению учат как всему остальному: осваивая азбуку, исследуя связи, понимая цели и оценивая средства, но главное — ставя себя на место автора. Чтобы стать хорошим читателем, надо быть писателем, или — хотя бы — побыть с ним.

    — Уроки чтения. Камасутра книжника · книга
18. «

    Тюрьма как аббревиатура жизни: снимая все культурные слои, она сдирает жизнь до мяса, до экзистенции, до чистого существования.

    Тюрьма как аббревиатура жизни: снимая все культурные слои, она сдирает жизнь до мяса, до экзистенции, до чистого существования.

    — Довлатов и окрестности · книга
19. «

    Сергей ненавидел все, что не является литературой. Когда мы только познакомились, я спросил, любит ли он рыбу. Трудно поверить, что невинный вопрос мог вызвать такую бурю. «Безумец, — гремел он, — любить можно Фолкнера».

    Сергей ненавидел все, что не является литературой. Когда мы только познакомились, я спросил, любит ли он рыбу. Трудно поверить, что невинный вопрос мог вызвать такую бурю. «Безумец, — гремел он, — любить можно Фолкнера».

    — Довлатов и окрестности · книга
20. «

    Бродского нельзя читать, его можно только перечитывать. В первый раз мы пытаемся понять, что автор хотел сказать, во второй – что сказал.

    Бродского нельзя читать, его можно только перечитывать. В первый раз мы пытаемся понять, что автор хотел сказать, во второй – что сказал.

    — Уроки чтения. Камасутра книжника · книга